на бока справа и слева – и оно хрустнет. Но если нажать ему на верх и низ, оно почти что неразрушимо. Чудо природы.
– А из какого материала сделана станция? – поинтересовался Люк.
– Да уж конечно же не из металла. Это какой-то высокотехнологичный современный полимер; благодаря ему внутренние тоннели гнутся, изгибаются и… пузырятся – думаю, так можно сказать. Вместо того, чтобы треснуть под давлением, материал расширяется, как резина. Вода может его деформировать, но он не прорвется… Когда все части станции были собраны вместе, кто-то должен был войти и открыть все внутри. Мембраны соединяли секции между собой – требовалось укрепить швы пеной изнутри перед тем, как вскрыть эти штуки. Хоть одна течь – и все, всмятку.
– И кто это сделал?
– Парня звали Отто Райлзбэк. Тщедушный такой мужичонка. Он один сделал всю эту чертову работу. Вот кто настоящий герой. Я доставила его сюда, и Отто стал первой живой душой на борту «Триеста». Я пристыковала аппарат к входному шлюзу, и он смело вошел в эту подводную консерву.
– И как все прошло? – спросил Люк, завороженный рассказом.
– Ну… я помню, каким запахом нас обдало, – сказала Эл. – У моей семьи было ранчо в Колорадо. Недалеко от этой известной пещерной системы – Розы Ветров. По большей части это простая ловушка для туристов – пьяные дурни в шахтерских касках водят экскурсии и гордо кличут себя спелеологами. Но Роза тянется двадцать миль под землей. Туда можно было попасть через пролаз в лесной подстилке примерно в миле от моего дома. Неприметная такая дырка среди скал. Однажды я отважилась спуститься туда в одиночку – лет мне было что-то около четырнадцати. Я мнила себя невероятно крутой. Взяла с собой фонарик и пару бутербродов. Ясное дело, я заблудилась. Думала, что знаю, куда иду, – и просчиталась. Путь стал таким извилистым и дерганым, что, если бы не гравитация, я бы забыла про то, где пол, а где потолок. Мой фонарик в какой-то момент выдохся. Я сидела в темноте и слушала, как с каменного свода на каменный пол шлепаются капельки воды. – Эл замолчала, явно уйдя в воспоминания с головой. – Темнота имела вес, док. Тогда, в детстве, она показалась мне враждебной – словно хотела удержать меня там, где я была. И я боялась по практическим причинам: я могла оступиться, свалиться в пропасть, сломать ногу. Я бы умерла там, внизу. Но вляпалась я сама, верно? Мне нужно было выбраться. Поэтому я просто прислушалась. Капающая вода помогла. Я решила, что она, должно быть, стекает вниз, поэтому мне просто стоит следовать за ней. Когда я выбралась наружу, стояла глубокая ночь. Отец выпорол меня как сидорову козу. – Эл отпила воды из серебряной фляги, напомнившей Люку баночку «Капри Сан». – Ну так вот, запах в той пещере стоял почти такой же, как на «Триесте». Подавляющая волю вонь мрака. Сырой, минеральный запах. Это напугало меня – без всякой причины, просто детский опыт вспомнился, – но Отто сразу вошел. Он укрепил все отсеки изнутри, сделав «Триест» по-настоящему безопасным для проживания. После этого спустились другие – установили там генераторы, очистители воздуха. Но лишь благодаря Отто это сделалось возможным. Он был единственным, кто погиб на «Триесте».
– Боже. Что с ним произошло?
– Он просто так и не вернулся, – сказала Эл. – Я ждала-ждала, но, когда он не появился, мне велели подниматься на поверхность. Диагностика потом показала, что вход на станцию безопасен, то есть Отто выполнил свою задачу. Когда спустилась команда электриков, они нашли его свернувшимся клубком в одной из лабораторий – мертвым. Тромбоэмболия убила его. Закончив работу, он пошел назад, но упал в темноте и… умер.
«И не он один, – подумал Люк. – Есть ведь еще Уэстлейк».
– Станция предельно автономна, – добавила Эл. – Электричество, воздух, переработка отходов – идеальная маленькая система, плюющая на законы физики. Еда и вода, конечно же, доставляются сверху по мере необходимости…
Люк едва ее слышал. Он все еще думал об Отто Райлзбэке, который усердно полз по узким тоннелям со своим пенным пистолетом. Полз, покуда ему не настал конец.
7
На определенной глубине, хоть ты тресни, человеческий дух не способен гармонировать с окружающим миром. И дело отнюдь не в темноте. К тому времени человек уже познакомился с ней – настолько, насколько это вообще возможно. И не в бескрайней тишине, не в пустоте и даже не в отсутствии каких-либо форм жизни, способных привнести в быт тепло или уверенность.
Причина не в давлении, не в страхе смерти, постоянно довлеющем над разумом.
Дело в ощущении нереальности происходящего. Иллюзия выхода из тела, схода с путей, которыми извечно ходил человеческий род. Все становится похожим на сон, несущественным. Разум, ищущий утешения в привычном, возвращается к тем вещам, что ему понятны, – и эти вещи становится трудно осознать, уразуметь.
Память ухудшается: на ум приходят какие-то обрывки воспоминаний о людях, но не образы целиком.
Эбби умела разбивать яйцо о край сковороды, держа его одной рукой. Люк вспомнил, что хотел обладать этим необычным умением. Он все еще помнил, как она это делала и как он страстно желал научиться этому фокусу. Но более важные части натуры Эбби память назвать не могла.
Вода здесь была другой.
Вода – то, что течет из наших кухонных кранов или питьевого фонтанчика на детской площадке. Она наполняет ванны, бассейны и, само собой, моря, но на определенной глубине она становится барьером от всего, что помнишь, от всего, что будто бы знаешь.
Ты в водяной ловушке. Сдался на водную милость.
Теряется сосредоточенность. Ход мыслей меняется.
Слишком большое здесь давление. Оно перегружает. Человеческая натура не может с ним смириться – но такого и не следовало ожидать. Люди созданы не для этого. Есть причина отсутствия жизни на таких глубинах.
Тут вообще ничто не способно жить.
8
Люк не застал тот момент, когда повалил снег.
«Морской снег», так это назвала Эл. Расслоившиеся останки животных и растений, что погибли в слоях многими милями выше. Останки падали все ниже, и давление измельчало их в хлопья, а агрессивная среда выщелачивала всякий пигмент. Белый, как кости, снег смерти падал без остановки – каждая «снежинка» состояла из кружевных лоскутов плоти, костей и внутренностей. Глядя на него, Люк вспомнил ту первую ночь с Эбби и снег, падавший с угольно-черного неба Айовы. Он пытался представить ее лицо, но образ ускользал – слишком призрачный, неуловимый.
Перехватив один из рычагов, Эл слегка наклонила «Челленджер» вниз.
– Мы прибыли, – тихо объявила
