она.
Люк прищурился в иллюминатор. Тьма за ним царила густая, как могильная грязь. И тут, пронизывая этот кромешный мрак, показалось крошечное пятнышко света. А за ним еще одно, и еще… Вскоре огоньки обрисовали весь силуэт «Триеста» – станция появилась в поле зрения во всей своей противоестественной супрематической красе.
Люк сидел у окна и смотрел, открыв рот. Эта штука ужасала его. Ее не должно было быть здесь.
Талассофобия, так ведь это называется? Страх перед крупными подводными объектами, иррациональный и навязчивый. Странное ощущение – словно на его глазах часы побежали вспять, вопреки заложенной в них механике, срывая шестеренки и разрывая пружины.
«Нам нужно подняться, – неожиданно решил он. – К черту это дерьмо. Нужно вернуться к свету солнца – как можно скорее! – и никогда больше сюда не соваться».
Часть III. «Триест»
1
Образ «Триеста» давался Люку фрагментами. Каждый раз, когда Эл слегка разворачивала «Челленджер», освещая уже виденный участок, станция представала в каком-то новом свете – будто бы слегка видоизменившейся, каким-то образом перестроенной в своей структуре.
Разум Люка продолжал бороться с первоначальным ужасом. Это же всего лишь сталь, пена и космические полимеры. Чудо инженерии. У станции, конечно, нет разума, нет воли. И все же… Все же «Триест» внушал ужас. Люк не мог понять, что именно в нем так отталкивает, но отторжение прочно поселилось в подсознании. Может, некая схожесть со змеей? «Триест» сплошь состоял из трубчатых сегментов, припорошенных «мертвым снегом»; все они казались странно обрывистыми, не имеющими внятного органичного продолжения или завершения, – этакие длинные темные патрубки, хаотично опутывающие узловое ядро, ютящееся в самом центре. Конструкция выглядела ненадежной – все составляющие ее части, как подсказывал разум, должны были разлететься по сторонам в какой-то момент. Где же здесь единство структуры? Возможно, давление оказывало на «Триест» ровно тот же деформирующий эффект, что и на «Челленджер-4», слегка искривляя каждый угол и наделяя облик станции чужеродностью. Или, может быть, дело в том, что большая часть «Триеста» собрана не человеческими руками? У роботов нет чувства красоты или гармонии; все, что они могут сделать, – соединить звено А с муфтой Б.
Вся постройка прямо-таки пульсировала оцепенелым голодом – но что могло голод этот удовлетворить? Люка охватило зловещее ощущение сжатия, будто его душа сжалась до размеров булавочной головки, и «Триест» наполнил этот ничтожный объем, подчинив его своей угрюмой, неодушевленной силе. Люк не мог отделаться от нелепого ощущения, что эта станция сама себя построила – чтобы служить цели, известной лишь ей самой.
Она казалась разумной. Наблюдающей, как змея, свернувшаяся чутко и самодовольно под теплыми камнями пустыни и знающая: все, что от нее требуется, – ждать.
– Да, видок у «Триеста» тот еще, – сказала наблюдавшая за Люком исподтишка Эл.
– Ты ведь бывала внутри, так?
– Конечно, несколько раз. Оставалась ненадолго – передавала припасы и ретировалась. По правде говоря, никто из военных не любит проводить здесь много времени… Труднее всего дается стыковка, так что будь готов. – Эл направила аппарат к «Триесту». «Челленджер» тут же заскрежетал под огромным давлением воды, больше не бурлившей у самой обшивки, а препятствовавшей их продвижению со свинцовым упорством – будто они сейчас плыли по затвердевающему бетону.
Приблизившись, Люк увидел наконец, что за огоньки горели на станции – окна, такие же, как иллюминатор на подводной лодке, по нескольку на каждом патрубке. Тусклый свет изливался из них наружу. Один из навигационных инструментов Эл пискнул, когда аппарат зарегистрировал цель.
Пять футов, четыре, три, два…
Эл направила подлодку к одному из иллюминаторов и заглушила двигатели. «Триест» и «Челленджер» встретились с таким звуком, точно клацнули замки старого чемодана.
Потом что-то зажужжало и защелкало. Следом раздался пневматический вой – схожий шум бывает в автомастерской, когда затягивают гайки на всесезонных шинах.
– Кажется, герметизация прошла успешно, – заключила Эл.
– Только «кажется»? А если не прошла? – спросил Люк.
Эл криво усмехнулась.
– Мы ничего не почувствуем. – Она отстегнула ремень. – Ты иди первым.
– Я? Но почему?
Кожа вокруг глаз Эл напряглась. Впервые на ее лице появилось слегка раздраженное выражение, свойственное военным в обращении с гражданскими в кризисных ситуациях.
– Я должна следить за происходящим с этой стороны, док.
«За этим проходом ничего страшного нет, – произнес дрожащий голос в голове Люка. – Ничего, кроме твоего брата, еще одного чудака, нескольких собак и пчел». Интересно знать, говорил ли доктор Уэстлейк себе то же самое, когда впервые входил внутрь?
– Как только ты пройдешь, я все выключу и последую за тобой, – сказала Эл.
Люк положил руки на маховик кремальеры. Металл трепетал от странного напряжения, как если бы за ним работал тяжелый мотор. Мускулы рук заранее напряглись, готовясь к большим усилиям, но с первой же попытки колесо маховика легко повернулось.
– О, отлично. – В голосе Эл прозвучало облегчение. – Значит, контакт плотный.
Люк открыл шлюз. Тончайшая струйка соленой воды выплеснулась на металл под его ногами. Свет из «Челленджера» пролился в лежащий за порогом мрак. Сделав глубокий вдох и выдох, Люк ощутил запах, о котором говорила Эл, – щелочной, пещерный. Чужеродный и глубоководный, такой, что внятно и не опишешь.
Из струн натянутых нервов Люка что-то новое, потустороннее, извлекло высокую ноту чистого ужаса, и по хребту у него пробежал холод.
«Чего ты так боишься?» – спросил он сам себя.
«Всего», – ответил внутренний голос.
Не было никаких причин для страха, кроме очевидных: он находился в восьми милях под водой и собирался войти в станцию, построенную по структурным принципам яйца.
– Давай, – поторопила Эл. – Я прямо за тобой.
Люк мог различить внутренности «Триеста»: тусклый уклон стены, отблеск металла.
Он протянул руку, чтобы опереться о маховик, – и кое-что увидел.
У него перехватило дыхание.
Что это, черт возьми?
2
Когда Люк и Клэйтон были еще совсем мальчишками, отец водил обоих стричься в парикмахерскую «Глаз-алмаз». «Подстриги их под морских пехотинцев», – говорил он Винсу, старому итальянцу. Или по-другому: «Парнишки обросли. Им не помешал бы сейчас “авианосец[7]”». Парикмахерская оставалась единственным местом в городе, где, как мог видеть Люк, его отца еще хоть немного уважали… и то как-то вынужденно, из-под палки – или в силу привычки.
В парикмахерской имелись старинные журналы с названиями вроде «Мужские приключения» и «Ярость: для мужчин». На них были изображены дюжие мужики, борющиеся с медведями или вырубающие голыми руками аллигаторов, а с обложек кричали странноватые заголовки: «Рабыни в гватемальском борделе без выхода!» и «Бешеные мангусты порвали меня на британский флаг!». Он помнил, как ножницы парикмахера порхали вокруг его
