Она могла означать что угодно. Например — что братство заставит его замолчать так, что он уже никогда не сможет по своей простоватой привычке проболтаться о целях Симонитов.
С того телефонного разговора Кристианом безраздельно владели страх и вина. Когда по звонку Альфреда он вышел из своей маленькой квартиры и направился к старому складу, его охватило неотвязное ощущение окончательности — будто дверь квартиры он захлопнул в последний раз в своей жизни.
Теперь, сидя рядом с Альфредом на ящике, он пытался прочесть хоть что-нибудь на лице этого человека — и не мог. «Сопровождающий», как всегда, был деловит и непроницаем.
— У меня есть указание от Магуса.
Кристиан вздрогнул. Если Магус взялся за это сам — положение серьёзнее, чем он думал. Не спасёт даже то, что в Южной Африке они с Фридрихом спали в одной комнате. Он прекрасно помнил пренебрежительное обращение Фридриха — то, как однажды вечером, застав Кристиана за привычным ритуалом: фотография родителей и сестры Кристины, бережно уложенная рядом на подушку, — Фридрих сорвался и заорал на него: если он не прекратит эту слюнявую сентиментальность, великой цели ему никогда не достичь.
Тогда Кристиан не придал этой вспышке особого значения. Теперь же предупреждение стояло перед ним с кристальной ясностью — точно табличка с надписью: «Ты вылетел».
— Вы продолжите, как и прежде, — ровным тоном произнёс Альфред. — Если епископ или кто-либо иной вернётся к тому вечеру, вы будете уверять, что от избытка алкоголя утратили над собой контроль и решили разыграть товарищей историей о братстве… что вам, без сомнения, и удалось.
Волна облегчения прокатилась по телу Кристиана тёплым потоком. Он недоверчиво уставился на Альфреда. И это всё? Больше ничего не будет? Фридрих фон Кайпен счёл его промашку ничтожной?
Значит, достаточно просто уверять каждого, кто спросит, что алкоголь затуманил ему голову. Не лучшее свидетельство для будущего священника — но в этом он виноват сам. И по сравнению с тем, чего он боялся, — с этим вполне можно было жить.
В приливе эйфории он положил руку на предплечье Альфреда.
— Передайте, пожалуйста, господину фон Кайпену мою искреннюю благодарность за понимание. И скажите ему, что подобное никогда больше не повторится. Он может на меня положиться.
Альфред мягко снял его руку и — жест, совершенно нетипичный для человека, привыкшего держаться на расстоянии, — дружески обнял Кристиана за плечи.
— Я передам.
Альфред улыбнулся. И в то же мгновение Кристиан краем глаза уловил холодный металлический блеск.
Последним, что он почувствовал, было ледяное давление у виска.
Когда хлопок выстрела смолк, Кристиан Гампер уже не жил.
Альфред медленно опустил безжизненное тело на пол. Неторопливо извлёк из кармана пару перчаток, тщательно протёр рукоять пистолета носовым платком и вложил оружие в расслабленную руку мертвеца. Всё это он проделал с равнодушием человека, привыкшего к подобной работе.
Через несколько минут он незаметно покинул склад и неспешно направился в сторону устья Майна — безобидный прохожий с пакетом в руке, наслаждающийся ласковым сентябрьским солнцем.
В то самое время епископ Диттлер, медленно качая головой, перечитывал строки, написанные от руки, — как позднее подтвердила экспертиза почерка, несомненно, рукой Кристиана Гампера.
Ваше Преосвященство!
Когда вы будете читать это письмо, я уже предстану пред нашим Господом Иисусом Христом и буду молить Его о прощении моих грехов.
Я недостоин принять святое рукоположение, а потому счёл своим долгом уберечь Ваше Преосвященство от того, чтобы возвести недостойного в священнический сан. Я понял, что избрал в жизни неверный путь. Слишком слаба моя вера, слишком велики мои сомнения.
Подстёгнутый алкогольным опьянением, я предался одному из самых низменных человеческих пороков — лжи. Я болтал о некоем братстве, якобы вознамерившемся совершить революцию в церкви, — бредовые измышления слабого ума, который знает, что не способен исполнить суровые требования католической церкви: жизнь, исполненную преданности, самоотречения и жертвенности.
Мою бренную оболочку найдут в старой кожевне. Прошу исполнить мою последнюю просьбу — также и в память о моих любимых родителях — и даровать мне милость христианского погребения.
Кристиан Гампер
Глава 12.
29 октября 1961 года — Кимберли.
Франц фон Кайпен появился на свет в три часа шестнадцать минут. Он весил две тысячи четыреста граммов и едва достигал сорока шести сантиметров в длину.
Доктору Фисслеру пришлось несколько раз заверять Фридриха, что с мальчиком всё в порядке. И всё же тот держал второго сына так бережно, словно это была фарфоровая кукла — хрупкая, невесомая, готовая рассыпаться от одного неловкого движения.
— Он кажется таким хрупким, — прошептал Фридрих и осторожно передал маленький человеческий свёрток врачу.
Затем он подошёл к кровати Эвелин и молча провёл ладонью по её волосам. Она не подняла на него глаз, и у него не возникло ни малейшего желания благодарить её. Слишком отчётливо ещё звучали в ушах её слова, произнесённые после рождения Германа.
Он вышел из спальни и на мгновение остановился у детской, где Джасмин сидела у кроватки первенца и приложила палец к губам: малыш спал. Пусть Франц и был хилым мальчишкой — его рождение всё равно следовало отметить достойно. Фридрих направился в кабинет.
Спустя несколько минут в дверь постучали, и доктор Фисслер просунул голову в комнату.
— Ах, Вернер, заходи.
Когда врач затворил за собой дверь, Фридрих указал на одно из больших кожаных кресел.
— Садись. Выпьем за моего второго сына.
Доктор Фисслер устало опустился в глубокие подушки.
— Ты заметил, как разительно малыш похож на твою жену? Это поразительно.
Фридрих протянул ему бокал с коньяком и кивнул.
— Да. Он так же красив, как его мать.
С тихим вздохом он опустился рядом с седовласым мужчиной и задумчиво уставился на золотисто-коричневую жидкость в своём бокале.
— Слишком красив для мальчика.
Он сделал большой глоток. Доктор Фисслер наблюдал и ждал, пока Фридрих вновь поставит бокал на столик.
— Фридрих, есть кое-что, о чём я хотел бы с тобой поговорить. Ты сейчас скажешь мне, чтобы я не совал нос в твои дела — и, возможно, будешь прав. Но я знаю тебя так давно, что сегодня позволю себе говорить открыто.
Фридрих удивлённо поднял голову и несколько секунд изучал морщинистое лицо собеседника. Наконец на его губах мелькнула тень улыбки.
— Говори прямо. Но раз уж ты знаешь меня так давно, тебе также известно, что я не терплю вмешательства в свои дела. Даже от тебя. Впрочем — прошу.
Старик
