ничего, что указывало бы на хозяина. Животное смотрело на него с тихим покорным ожиданием.
И тут Фридрих почувствовал, как внутри него медленно разливается тупая, глухая пустота. Странно знакомое ощущение — хотя он не мог припомнить, чтобы когда-либо переживал его так остро. Почему? Он был богат. Женат на красивой женщине, которая только что во второй раз родила ему здорового сына. В двадцать шесть лет он возглавлял могущественную организацию — а это была лишь нижняя ступень лестницы, уходившей в самые небеса.
И всё же здесь, на веранде, в предрассветных сумерках, в компании бездомного пса — он понял, что одинок. Одинок так, словно жил на чужой планете, населённой чужими существами, говорящими на чужом языке.
Он положил собаке руку на голову и кончиками пальцев почесал за ухом.
— Как ты смотришь на то, чтобы остаться? Думаю, мы могли бы стать хорошими друзьями.
Пёс лизнул его руку. Видимо, соглашался.
Фридрих поднялся.
— Тогда пошли.
Он открыл дверь и вошёл в дом. Следом, не отставая ни на шаг, — его новый и единственный друг.
Глава 13.
Рождество 1961 года — Кимберли.
Еда была превосходной. Бернхард Вайрих, поглаживая объёмистый живот с видом знатока, в шутку поинтересовался у Фридриха, какую сумму тот готов заплатить, чтобы он смог забрать повариху к себе домой. Фридрих окинул взглядом необъятное чрево Вайриха и с невозмутимой учтивостью заметил, что повариха у Вайриха, должно быть, и без того весьма недурна.
Вайрих был одним из пяти немцев, приехавших вместе с жёнами отпраздновать Рождество в доме семьи фон Кайпен. Все они входили в круг тех, кто питал Братство внушительными финансовыми вливаниями. Пригласить их Фридриху посоветовал профессор Глассманнс — руководитель крупной частной клиники в Ахене и бывший нацистский врач, звонивший четыре недели назад с настойчивой рекомендацией поддерживать более тесные отношения со спонсорами: пусть чувствуют свою значимость — и продолжат давать деньги.
Фридрих не любил этого старика. Более того — презирал. Но профессор Глассманнс был близко знаком с Германом фон Зеттлером и состоял в Братстве с самого первого дня. Голландец по происхождению, он держался так, словно был самым что ни на есть образцовым немцем. Вероятно, и он в подвале разыгрывал оловянными солдатиками славные битвы проигранной войны. Тем не менее Фридрих принял его предложение: он почуял в нём возможность глубже понять истинные цели наиболее состоятельных покровителей Братства.
Пока гости промокали губы салфетками, Фридрих кормил Йосса — овчарка лежала рядом, и он неспешно подбрасывал ей остатки говяжьего жаркого. Пёс, как всегда, оказался благодарным сотрапезником. Резкий скрежет вилки по фарфору заставил Фридриха поднять взгляд. Герман сидел на дальнем конце стола рядом с матерью и без всякого интереса ковырялся в остатках еды на тарелке. Фридрих бросил на мальчика укоризненный взгляд. По другую сторону стола, рядом с Эвелин, стояла колыбелька с маленьким Францем.
В тот вечер на Эвелин было тёмно-красное платье с глубоким декольте. Она держалась безупречной хозяйкой: тихо беседовала с дамой напротив, сдержанно улыбалась, не позволяя себе лишнего жеста. Это платье она надевала лишь по особым светским случаям. Ради него одного — никогда. Фридрих поймал себя на этой мысли и тут же отогнал её, как гонят назойливую муху, — лёгким ударом серебряного ножа по хрустальному бокалу.
— Господа, позвольте пригласить вас на коньяк в мужскую комнату.
Не дожидаясь ответа, он поднялся и двинулся впереди. Йосс выждал, пока хозяин хлопнет себя по бедру, и послушно метнулся следом.
Через несколько минут мужчины с удобством расположились в глубоких кожаных креслах. Ханно Беренд, хозяин крупнейшей немецкой транспортно-экспедиторской компании, раскурил толстую сигару — тонкая белая струйка дыма лениво вилась от её тлеющего малинового кончика к потолку. Мужчины держали в руках пузатые бокалы с коньяком и выжидательно смотрели на Фридриха. Он поднял свой бокал и торжественным взглядом обвёл присутствующих.
— Господа, предлагаю выпить за успех нашего великого дела. Уже более трёхсот наших воспитанников приняли священнический сан и заняли приходы по всей Европе, а некоторые — и за океаном. У части из них уже сейчас складывается весьма многообещающая карьера внутри католической церкви. Да, были и неудачи — не стану скрывать. Но в целом нам есть чем гордиться. И немалой долей этих достижений мы обязаны вашей щедрости. Поэтому мой тост — прежде всего за вас. За Братство Симонитов!
Он уже подносил бокал к губам, когда голос профессора Глассманнса перерезал тишину.
— Господин фон Кайпен, есть кое-что, что мы хотели бы с вами обсудить.
Фридрих опустил руку и медленно посмотрел на Глассманнса. Щёлк. Идея рождественского праздника принадлежала Глассманнсу. Щёлк. Он же назвал имена тех, кого стоило пригласить. Щёлк. И вот теперь господа стоят перед ним с готовым разговором. Щёлк, щёлк. Отчётливо пахло сговором. Внутри что-то напряглось, как взведённый курок.
— Прошу, говорите, — произнёс он с нарочитой бесстрастностью.
Глассманнс прочистил горло.
— Как вы сами только что сказали, более трёхсот симонитов служат церкви. Звучит красиво. Но нам хотелось бы знать больше о деятельности Братства. Где служит тот или иной священник? Как осуществляется их поддержка? Куда расходуются средства, которые мы регулярно перечисляем? Кто и какую роль играет в организации? Мы знаем слишком мало.
Вот, значит, откуда ветер. Внешне Фридрих оставался совершенно невозмутим.
— Что ж, я готов предоставить вам ряд внутренних отчётов. Они ответят на большинство ваших вопросов — по крайней мере в части расходования пожертвований. Однако относительно конкретных задач Симонитов — вы, безусловно, поймёте — я вынужден соблюдать осторожность. Называть имена я не стану: риск того, что подобные сведения окажутся не в тех руках, слишком высок.
— Вы хотите сказать, что не доверяете нам? — тон, каким Гюнтер Кролльманн, хозяин строительной империи, задал этот вопрос, Фридриху решительно не понравился.
Непринуждённость, царившая в комнате ещё минуту назад, испарилась. Воздух стал тяжелее.
— Нет, господин Кролльманн. Я хочу сказать, что являюсь Магусом Братства и несу за него ответственность. Вы хотите знать, на что идут ваши деньги? Это ваше законное право. Всё остальное — и простите мне прямоту — вас не касается.
Мужчины переглянулись и молчаливо кивнули профессору Глассманнсу. Тот снова обратился к Фридриху. Выражение его лица напоминало карточного игрока, который вот-вот намерен выложить туза из рукава.
— Хорошо, тогда называйте вещи своими именами, господин фон Кайпен. Вы ещё молодой человек. Некоторые считают — слишком молодой для столь ответственного поста. Мы хотим права голоса. Учитывая суммы, которые мы ежегодно жертвуем,
