неторопливо сделал глоток, прежде чем его лицо приняло серьёзное выражение.
— Я уже некоторое время наблюдаю за тем, как ты обращаешься с Эвелин, и должен сказать прямо: я не понимаю твоего поведения. Она — достойная жена, которая уважает тебя и заботится о тебе. Она красива и сердечна. Двух здоровых сыновей она тебе уже родила. Больше не будет.
Голова Фридриха резко вскинулась.
— Что значит «больше не будет»? — произнёс он отрывисто.
Врач помолчал несколько секунд, прежде чем ответить:
— После тяжёлых родов Германа вторая беременность уже была риском. Я говорил об этом Эвелин, но она и слышать ничего не хотела. Мне пришлось пообещать ей, что я не стану упоминать об этом при тебе.
Фридрих уже готов был вспылить, но доктор Фисслер спокойно продолжил:
— Ей очень повезло, Фридрих. Но ты должен знать: следующие роды она не переживёт.
Фридрих вскочил.
— И ты говоришь мне это вот так — между прочим?! Ты…
— …врач, который, как правило, соблюдает врачебную тайну, — невозмутимо закончил за него доктор Фисслер.
Фридрих снова опустился в кресло и молча уставился на бокал.
— Но давай всё же вернёмся к твоему поведению, — продолжил врач. — Ты обращаешься с Эвелин так, как не следует обращаться ни с одной женщиной. Подобного пренебрежения она не заслужила. Зачем ты это делаешь?
Фридрих фыркнул и смерил врача взглядом, в котором сдержанный гнев едва не прорывался наружу.
— Это не твоё дело. Но я всё равно скажу. Она могла получить от меня всё, Вернер — мою любовь, мою нежность, даже моё уважение. Но ей этого было не нужно. Я был ей не нужен. Она мне отказала! И лишь после того, как Герман фон Зеттлер оказал ей своё «доброе внушение», она всё-таки согласилась выйти за меня. Чего же она теперь от меня ждёт?
Старик уставился на него широко раскрытыми глазами.
— Герман принудил её к браку? — он потрясённо покачал головой. — Но зачем? И ты… как ты мог жениться на ней, зная, что это не её выбор?
— Потому что я хотел, чтобы она была моей. Всё просто. Я всегда получаю то, чего хочу, Вернер. И только поэтому я сейчас здесь.
— Потому что ты хотел её? Это… это…
— Хорошенько взвесь следующее слово, — голос Фридриха стал тихим и оттого особенно опасным. — И не забывай, кто перед тобой, Вернер.
Врач посмотрел на него с нескрываемым изумлением — и вдруг вскочил с быстротой, которой от него невозможно было ожидать. Лицо его налилось тёмной краской. Он замахал руками и едва не смахнул со стола бокал с коньяком.
— И ты подумай, кто стоит перед тобой! Я не один из твоих лакеев и не стану дрожать, как они, когда ты повышаешь голос. Я не боюсь тебя — запомни это хорошенько, мальчишка. Да, одного твоего слова достаточно, чтобы меня убрали, — но мне всё равно, потому что я прожил свою жизнь сполна. И я знавал достойных мужчин. Один из них — Герман фон Зеттлер, твой наставник и покровитель. Он был правдоискателем и упрямцем, но у него был характер. И свою жену он бы чтил!
С этими словами он вышел из комнаты, хлопнув дверью.
Фридрих проводил его взглядом. Гнев кипел в нём, как смола. Что понимает этот старик в браке? Он никогда не был женат. Как он смеет судить о правилах игры, в которую играл лишь как зритель? И — перед самим Магусом Братства!
Фридрих ощутил острое желание швырнуть бокал в стену — но сдержался. Лишь молча поставил его на столик и поднялся. Ему нужен был воздух.
Когда он вышел на деревянную веранду, над горизонтом уже занималась тонкая светлая полоска — первый рассвет в жизни его сына Франца. Фридрих глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, насыщенный запахом земли, и на несколько секунд закрыл глаза. Когда он открыл их, злость уже почти рассеялась — точно дым на ветру.
Засунув руки в карманы, он спустился по трём ступенькам. По обе стороны от главного дома поднимались в тёмное небо два приземистых здания — они казались гигантскими стражами, охраняющими тишину песчаного двора. Внезапно краем глаза Фридрих уловил движение у аулы. Остановился. Прищурился.
В темноте едва различалось нечто — пятно, чуть более тёмное, чем всё вокруг.
Он осторожно пересёк двор. Когда до тёмного пятна оставалось метра два, тень отделилась от стены. Скуля, она сползла к его ногам и легла на спину — беззащитно, покорно.
Это была молодая немецкая овчарка.
— Ты кто такой?
Фридрих медленно опустился на колени — чтобы не спугнуть — и нежно провёл ладонью по животу собаки. Шерсть оказалась свалявшейся и жёсткой. Бродяга, — подумал он и стал медленными, успокаивающими движениями гладить пса. Тот в ответ приподнял голову и лизнул руку, не переставая тихо, жалобно скулить.
— Откуда ты пришёл? Чей ты?
Пёс ответил коротким радостным лаем и вскочил, когда Фридрих поднялся. Голова высоко поднята, хвост ходит маятником — живой, нескладный, счастливый. Фридрих несколько мгновений разглядывал его, затем коротко бросил:
— Убирайся.
Но пёс и не подумал уходить. Он просто стоял и смотрел — с той слепой преданностью, которая бывает только у существ, ещё не успевших разочароваться в людях.
— Ну же, уходи!
Пёс не шелохнулся. Тогда Фридрих шагнул к нему, хлопнул в ладони и рявкнул:
— Пошёл вон!
Это подействовало. Завыв, животное рвануло прочь и через несколько секунд исчезло за углом аулы.
Фридрих покачал головой, повернулся и неторопливо побрёл обратно к веранде. Опустился в одно из плетёных кресел и на мгновение задумался — что, собственно, вынесло его наружу в этот час? — пока мысли не вернули его к разговору с врачом.
Странно. Он никогда прежде не терял нити, когда что-то занимало его всерьёз. Даже отвлекаясь, он всегда краем сознания удерживал важное — как нить в лабиринте. Но сейчас, эти несколько минут, он думал исключительно о собаке. И совершенно позабыл о гневе на Вернера Фисслера.
Словно почуяв, что его вспомнили, бродяга появился снова. Пёс возник перед верандой как ниоткуда и хриплым настойчивым лаем потребовал внимания. Лохматый хвост неистово мотался из стороны в сторону.
— А, снова ты. — Фридрих похлопал себя по голени. — Нравится тебе здесь? Ну, иди сюда.
Пёс одним прыжком взлетел по ступенькам и уселся у его ног. Ошейника не было. Да и вообще —
