могут запереть?
– Приходило, конечно. Но нам все равно нужно было спуститься сюда. Возможно, они смогут включить ручное управление на «Геспере» и открыть один из замков электронным способом.
– Возможно? Ты шутишь?
– Ну, могут сказаться технические проблемы.
Люк не мог поверить своим ушам. Его отправили в смертельную ловушку стоимостью в триллион долларов на дне моря без какой-либо уверенности, что он вообще сможет пройти к своему брату. Он мог на пару с Эл бродить по этому тоннелю-складу до тех пор, пока их не убьет переохлаждение.
– И что, мы просто будем ждать, пока Клэйтон откроет дверь? – спросил он. – Что, если он откажется?
– Для этого ты здесь. Чтобы уговорить его.
– Боже мой. Ты явно не знаешь моего брата.
У Эл текло из носа от холода.
– Все будет хорошо. Слушай, у нас есть аварийные одеяла в «Челленджере», сухой паек на несколько дней. Это не лучший сценарий, но и не худший.
– А какой, черт возьми, был твой худший сценарий?
– Ну, оглянись вокруг. Станция все еще стоит. Дальше будет только лучше.
Люк сумел ответить Эл кривой улыбкой.
– Давай проверим второй шлюз, – сказала Эл. – Может быть, твой брат…
В этот момент чье-то багровое лицо, корча дикие гримасы, с силой врезалось в стекло иллюминатора – судя по всему, человек намеревался высадить его ударом головы.
Лицо его было искажено до неузнаваемости. Изъязвлено безумием.
6
Его черты лучились мучительной враждебностью. Глаза, пронизанные лопнувшими капиллярами, вылезли из орбит. Люк вздрогнул, как при виде злобной собаки, рвущейся с цепи. Человек за стеклом закричал; брызги слюны расплескались по стеклу.
«У него сорвало резьбу, – подумал Люк. – Так всегда мама говорила про сумасшедших… Но у этого парня проблема явно не только с резьбой. Нет, тут уже сами болты погнулись».
– Это доктор Той, – сообщила Эл бесстрастно. – Наш Хьюго Хуже-Некуда.
Значит, вот он, тот самый молекулярный биолог, упомянутый Фельцем. Единственный, кто все еще здесь, кроме Клэйтона.
– Он выглядит не очень хорошо, – осторожно заметил Люк.
Выражение лица доктора Тоя резко переменилось, словно кто-то дернул за рычаг у него в голове. Теперь он будто бы спокойно, с холодком, наблюдал за ними. Его руки задвигались перед лицом. Одна из них потянулась к иллюминатору. Два пальца постучали по стеклу – так ребенок мог бы постучать по террариуму, чтобы разбудить пару инертных, равнодушных ко всему ящерок. Губы двигались, повторяя простую фразу, пока пальцы барабанили в такт:
– Ты не тот, кто ты есть… ты не тот, кто ты есть… ты не, ты не, ты НЕ тот, кто есть…
Одна рука доктора исчезла, а затем появилась со скальпелем. Той приложил его кончик к собственному горлу и медленно провел по нему, не прорезав кожу. «Он угрожает нам, – подумал Люк, – или грозится сделать это с собой?»
Той отступил назад в проход, двигаясь странно, бочком. Вскоре он исчез за поворотом.
– Ну, – подала голос Эл, – я не думаю, что он нас пустит. А ты?
7
Они побрели назад к «Челленджеру». Холод пробирал до костей. Люк мало-помалу уже привыкал к «топоту» над головой – в нем был ритм, казавшийся странно успокаивающим.
– У тебя есть хоть какое-то представление, что это с ним? – спросил он у Эл. – Что-то на «амни» не особо похоже. Нет этих характерных оспин.
– Здесь, внизу, люди… сходят с ума, – сказала Эл. – Даже на подводных лодках это не редкость, увы. Чрезвычайно концентрированная форма клаустрофобии. Даже если ты один в хижине в лесу в разгар зимы, ты все равно можешь выйти за дверь и набрать полную грудь свежего воздуха. Внутри подлодки – только серые стены, тусклый свет, технический запах… На субмарине, если вдруг у кого-то из подводников начинала развиваться морская болезнь, ему дают цветовой круг Иттена, как это делают с учениками начальной школы, – чтоб он вертел его. Или каталог с образцами мягких тканей. Помню одного нервного парня – он носил с собой такой каталог с лоскутами ковров. У него были любимые образцы, и он их гладил, как собаку, чтобы успокоиться. Но если ты склонен к причудам, они в конце концов выплеснутся наружу. Море обтачивает человека – как острый нож срезает сучки с бревна, – а потом просто… – Эл изобразила, как разламывает обеими руками тонкую палочку.
– Так доктор Той сошел с ума? – спросил Люк. – Разве ты не упоминала, что все здесь проходят строгое психиатрическое обследование?
Эл пожала плечами.
– Нам приходилось полагаться на то, что мы могли отследить по камерам: нормально ли эти ребята едят, спят ли по расписанию и все такое. Уэстлейку, Тою и твоему брату нужно было проходить удаленную консультацию каждые несколько дней. В последнее время они все пренебрегали этим без уважительной причины.
– Почему, кстати, вы с Фельцем называете доктора «Хьюго Хуже-Некуда»?
– Его так все называют, и ему нравится. Он не просто биолог – у него есть конкретный такой сдвиг на теории хаоса. Ты много об этом знаешь?
Когда Люк покачал головой, Эл сказала:
– В основном это математическая область, основанная на попытках как-то разобраться в случайных событиях. По-видимому, Той был склонен прогнозировать наихудшие сценарии. На всякое «хорошо, босс» у него было припасено по три различных «плохо, босс». И кстати, – вдруг встрепенулась она, – ты разобрал, что он говорил?
– Я почти уверен, что звучало это так: «Ты не тот, кто ты есть». Снова и снова.
– Да. Я тоже именно это уловила. – Эл снова изобразила прежний жест – переломила пополам невидимую палочку.
Ты не тот, кто ты есть.
Они пробирались по тоннелю, как паразиты, застрявшие в кишках организма настолько огромного, что он даже не замечал их присутствия. Тьма сгущалась, быстро наступая им на пятки. Люк хотел рассказать Эл о смехе, донесшемся до него. Звонком смехе ребенка…
…смехе его сына?
Нет, лучше не стоит. Она подумает, что и он сходит тут с ума. Люк живо вообразил ту гримасу терпеливой озабоченности, что проявится на лице Элис, когда она его выслушает. «Как будто мало мне одного Тоя – теперь и этот доходяга умом тронулся», – подумает она.
Что еще более важно, Люк не хотел ассоциировать воспоминания о своем пропавшем сыне с этим недружелюбным, бесчувственным местом. Но этот смех продолжал раздаваться в укромном уголке его разума… сводящий с ума, настойчивый и жуткий.
8
Сын Люка пропал без вести в ясный осенний день. Ему было шесть лет.
Пропал без вести… эти слова не вполне подходили. Исчез – так
