смотрел Фрэнки.
– Этот портрет сделан со слов свидетеля в девяносто девятом году. – Мне показалось, что голос шерифа дрожал.
Ко мне наконец вернулся дар речи:
– Поразительное сходство!
– У этого свидетеля хорошая память на лица. – Вера положила рядом книгу и рисунок.
– Откуда вы знаете? – спросил Ростик.
– Этот свидетель – я.
И Вера рассказала нам историю Луизы.
– Лу всегда была ходячей проблемой. Я знала ее с первого класса. Школа у нас тут одна, поэтому детей никогда не делили на тех, кто родился в правильной семье и в правильном районе, и других, кто, как Лу, вырос в трейлере посреди пустыни и с пяти лет, в одиночестве, ходил до школы две мили пешком. Ее мама была из резерваций. Говорят, когда отец Лу привел жену в город, местный пастор потребовал от нее принять христианство, если она хочет жить среди нас. Ее муж послал его к чертям и вывез свой трейлер за черту города. Они жили трудно, но счастливо. Через год у них родилась Лу. Отец назвал ее так в честь своей бабушки-француженки, которая умерла по дороге в Америку. Лу была дикой, как и ее мать, это каждый понимал сразу, едва только видел ее. И дело не в грязных волосах или рваной одежде, совсем наоборот. Ее мать казалась мне самой красивой женщиной из всех, кого я когда-либо встречала: волосы ее блестели на солнце, кожа светилась изнутри. Она шила платья себе и Лу, и когда они приходили в город, с ними фотографировались туристы. Но все равно все понимали: они – не такие, как мы. Это читалось в их глазах. Дикость, как у кошки, которая в одну минуту трется о вас ухом, а в следующую впивается зубами в ваши пальцы. Таких нельзя приручить. Отец Лу умер, когда ей исполнилось шесть. Он трудился шахтером. Думаю, не нужно объяснять – здесь две трети могил на кладбище принадлежат шахтерам.
Матери Лу пришлось тяжело. Им обеим пришлось тяжело. Но Лу носила свою бедность, свою непохожесть и странность как корону. Она была провокатором, возмутителем спокойствия. Той самой дурной компанией, о которой предупреждают родителей на школьных собраниях. Я побаивалась ее, как и все, смеялась за ее спиной, злословила о том, что творилось в их трейлере по ночам, когда оттуда доносился протяжный собачий вой.
Но однажды все изменилось. Мы подружились летом после восьмого класса. Меня воспитывали бабушка с дедушкой. Поэтому, как только мы с братом перестали засовывать себе в нос лего и грызть электроприборы, нас предоставили самим себе. Пока другие дети разъезжались на лето по детским лагерям, родственникам и в отпуска с родителями, мы с братом гоняли на велосипедах к старым перлитовым шахтам, часами сидели у карьера, свесив ноги с обрыва и кидая камушки вниз, слушая, как после долгого падения раздастся звук удара о дно, или копались в переработанной руде в поисках заблудившихся кусков вулканического стекла – обсидиана. Местные называют его «слезой апачей».
Мы встретили ее в шахте, она пряталась там от своей матери, которая жаждала ее крови за очередную мелкую магазинную кражу или дерзость соседям, уже не помню. Все лето мы провели в этих шахтах, исследовали их вдоль и поперек, разрисовали стены сатанинскими символами, чтобы отпугнуть других ребят. Нашли карьер, заполненный мутной синеватой жижей, бочки с питьевой водой, оставленные там со времен холодной войны – на случай, если шахта станет бомбоубежищем, – несколько скелетов мелких животных, но ни одного куска обсидиана. За то лето мы стали друзьями.
Когда начался учебный год, наша дружба вызвала много недоумения не только среди ребят в школе, но и среди родителей. Никто не мог понять, что вынуждало Макса, моего популярного старшего брата, тусоваться со мной и Луизой. Он врал своим друзьям по футбольной команде, что бабушка с дедушкой заставляют его следить за мной, поэтому у него нет выбора. Но эта ложь долго не прожила: вскоре он перестал проводить с нами время после школы, а потом и вовсе примкнул к тем, кто шипел вслед Лу очередную тупую сплетню. Однако ни я, ни Лу никогда на него не обижались, мы знали: так того требовали законы выживания в старших классах.
Я уже говорила – Луиза всегда была изгоем. А с того момента к изгоям причислили и меня. Признаться, это нравилось мне куда больше, чем быть частью толпы. Конечно, моя дружба с Луизой не устраивала бабушку с дедушкой. Не сосчитать, сколько раз нас с ней привозил домой шериф Такер после очередного «инцидента» – так он вежливо называл наши многочисленные мелкие стычки с общественным вкусом и правопорядком.
Мы с Лу посещали школу, в течение долгих часов бесцельно бродили по главной улице, совершали вылазки в пустыню, разыскивая черепа койотов, которые Лу использовала для своих «арт-проектов». Но у нее была и другая, отдельная от меня жизнь. Часть ее семьи, кузены по матери, жили в резервации. Иногда она уезжала туда и возвращалась совершенно дикой. Я видела это в ее глазах. Знаете, когда с рождения живешь в наших краях, в слово «дикий» вкладываешь другой смысл, нежели городские жители. Она посещала школу, делала уроки, красила ногти, влюблялась в придурков, но по-настоящему ее сердце, ее душа принадлежали лишь землям, лежащим вокруг нас.
Она всегда ходила по краю. Буквально – по краю подземного карьера, в полной темноте. Садилась в машины дальнобойщиков, чтобы добраться до Тусона, хотя нас чуть ли не с первого дня школы пугали странствующими серийными убийцами – и, между прочим, не без оснований, как я это понимаю сейчас. Когда мы стали старше, парни, которые некогда смеялись над Лу, потянулись к ней, физически ощущая ее дикость. Она смеялась над ними, не считая их ровней себе – своей странной красоте и этому древнему духу, который иногда выглядывал наружу из ее холодных черных глаз.
Тем вечером, двадцать седьмого августа, мы договорились пойти в кафе у дороги. Это место было не просто общепитом. Тогда не каждый мог похвастаться городским телефоном, а о мобильных никто еще и не слышал. В трейлере Луизы и ее матери даже электричество работало не всегда, что уж говорить о телефоне, поэтому она пользовалась автоматом в дайнере. В то лето все помешались на конце света. Многие потянулись в наши края, чтобы посмотреть на комету, которая должна была пройти по касательной орбиты Земли двадцать девятого августа. По телевизору говорили, что это ничем не грозило, но люди не особо доверяли россказням с экрана и думали, что скоро настанет последняя ночь на Земле. В подтверждение этого приводились какие-то нелепые пророчества, трактования наскальной живописи и прочая эзотерическая чепуха. Когда я спросила Луизу, верит ли она в комету и конец света, она лишь улыбнулась в ответ. Это вообще было в ее манере – просто улыбаться в ответ.
Так вот, двадцать седьмого ее опять позвали на тусовку кузены из резерваций. Я упросила ее взять меня с собой. Мой брат тогда часто уезжал и по нескольку недель пропадал где-то, а потому я скучала в одиночестве. После долгих уговоров она все-таки согласилась. Кузены Лу планировали поехать куда-то в дикие места, которые мое подростковое воображение рисовало пугающими и манящими – похожее чувство возникает в груди, когда долго смотришь в темноту за окном.
Луиза собиралась у меня дома. Мы наврали бабушке, что идем на день рождения к однокласснице. Я попросила Лу накрасить мне глаза так, как это делала она – черной подводкой с короткими острыми стрелками. Она посмеялась надо мной: там будет темно, если не считать костра, а в свете живого пламени все кажутся красивыми. Я помню, как стояла посреди комнаты в одном белье, а она, склонившись, красила меня, безмолвно и старательно, и ее горькое сигаретное дыхание касалось моей щеки. Когда мы закончили, она подвела меня к зеркалу. Я надеялась, что с этими стрелками в моих глазах появятся дикость и глубина, хотя бы частичка того, что я видела, глядя на Луизу; что мы станем походить на сестер. Но я так и осталась провинциальной старшеклассницей, которая отчаянно хотела выглядеть взрослее и интереснее, чем была на самом деле. А она,
