Глубина - Крейг Дэвидсон

В дальнем конце тоннель чуть-чуть расширился. Свет горел за иллюминатором шлюза. Эл постучала в стекло – звук вышел такой, будто она тычет костяшками пальцев в чугунную пушку у мемориала Гражданской войны. Никто не ответил.

– А дверка-то крепкая, – сказала она, как будто это была какая-то новость.

– Не хочу показаться отчаявшимся, Эл, но какие у нас варианты?

Эл прикусила верхнюю губу.

– Ну, мы можем подождать. Скорее всего, твой брат рано или поздно покажется.

– План отличный. Откуда нам знать, что Той не контролирует всю станцию? С чего мы так уверены, что он не связал Клэйтона… или не сделал с ним что-нибудь похуже?

– Когда мы потеряли связь, я сразу подумала об этом, – призналась Эл. – Почти все секции «Триеста» можно герметизировать и изолировать – в первую очередь лаборатории и станцию для очистки воздуха, – поэтому я надеюсь, что это Той изолирован… ну, или ушел на самоизоляцию. Но так-то ты прав. Он может управлять всем комплексом. Мы должны как-то к нему пробиться.

– Ты говорила что-то о дистанционной разблокировке замка?

– Да, вполне возможно, это наш наилучший вариант. – Эл отчего-то вздрогнула. – Так, я сейчас вернусь и посмотрю, что можно сделать. Ты оставайся здесь. Если я открою замок, ты держи дверь.

Она протиснулась мимо Люка – тоннель был настолько тесным, что пришлось втянуть живот, чтобы пропустить ее. Ее шаги затихли вдали. Вместе с ними исчезло успокаивающее свечение фонарика.

Люк бросил сумку с вещами и сел на пол. Собака положила голову ему на колени. Он чувствовал себя глупо. Бесполезно. Боже милостивый, сидеть у запертой двери в пустой надежде, что она откроется?.. Хороша миссия.

– Тысяча чертей, – тихо сказал он. – Драть вас всех в хвост и в гриву, господи!

Ругаться было приятно. Чертовски приятно. Мог ли Бог вообще слышать его здесь?

«Бог – приятный парень, так что, думаю, он не стал бы на меня сильно гневаться, – тешил себя Люк глупыми мыслишками. – Он бы сказал: “Что же, сын мой, поминай мое имя всуе, если это сбережет твой рассудок. Люди взывают ко мне, когда ударяются пальчиком об ножку дивана или когда их подрезают на шоссе. С меня не убудет, я привык”.»

– Здесь, внизу, я куда ближе к аду, чем к раю, – произнес Люк вслух и рассмеялся. Его слегка напугало, как чуждо прозвучал собственный голос. – Ку-ку, есть тут кто? – выкрикнул он. Слова впитались в темноту – и вернулись насмешливым набором гласных: у-у, е-у-о?..

Люк взглянул вниз и заметил блокнот на проволочной спиральке – то ли выброшенный кем-то, то ли выпавший из кармана. Книжечка угодила в прорезь решетки в полу. Сомкнув на ней пальцы, он осторожно достал ее – и чуть не уронил обратно: обложка оказалась скользкой от измазавшей ее темной липкой гадости. На обложке было размашисто написано: «ОТЧЕТ О ПСИХИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ». Самые первые страницы заполнял чей-то аккуратный, по-ученически усердный почерк.

Верхний свет вдруг замигал и погас.

Люк вслепую сунул блокнот в пустой карман сумки, не желая, чтобы эта черная дрянь коснулась его одежды.

Ну вот, лиха беда начало.

Погасло все сразу – огоньки за стеклом иллюминатора и тусклые лампочки «взлетно-посадочной полосы» в полу. На глаза Люку будто опустили шоры. Мозг замкнулся в полной оторопи – он не мог думать, едва получалось дышать. Пчелка напряглась и дохнула Люку на затылок. Ее шерсть встала дыбом под его рукой – жесткая, как иглы дикобраза.

Какой-то новый звук зародился в темноте. В той стороне, куда ушла Эл.

Не шаги. Какое-то плавное скольжение. Целеустремленное скольжение.

Пчелка громко заскулила рядом с ухом Люка. Ее дыхание пахло так, будто она наелась железных опилок, – аромат чистого животного страха.

Что могло издавать такой звук? Клэй пожелал переправить сюда змею? Вот бы узнать какую. Что, если ядовитого аспида? Мог ли аспид тихонечко уползти в отсутствие надзора за ним?

Ш-ш-ш-ш. Мягкий, шелковистый, неуклонно продвигающийся сквозь тьму шорох.

«Фельц упомянул собак, ящериц, морских свинок, пчел, – лихорадочно вспомнил Люк. – Ни слова о змеях. Никаких аспидов».

«Топоток» давления снова пронесся над головой – и на этот раз отсутствие света задало ему новый, устрашающий ритм. Люк представил себе группу низкорослых юношей в воде за пределами станции. Их тела белесые, изголодавшаяся по солнцу плоть отслаивается от костей. Головы, выступающие из ворота рубашек, плоские, как у камбал; рты огромны и усеяны теми же игольчатыми зубами, что Люк наблюдал у хаулиодов. И они будут смотреть сквозь иллюминатор невидящими серебристыми глазами, не видя, а чувствуя его…

Теперь к «ш-ш-ш-ш» присоединился другой звук: сухой стрекот, почти механический. Звук миллиона крошечных конечностей, постукивающих по металлическому полу.

«Это тот старый пень, – подумал Люк. – Тот старик с богомолами на голове. Бредет по тоннелю, сандалии шаркают по полу, богомолы сыплются с его черепушки».

Затем его разум омрачило другое видение – на этот раз более старое воспоминание, извлеченное из мира наверху.

«Да, – сказал холодный голос в его голове. – Да, тут ты попал в точку. Оно за тобой идет, Лукас. Оно тебя нашло».

Много лет назад, когда жизнь была намного лучше, Люка пригласили на ветеринарную конференцию в Аризоне. Поехали всей семьей, остановились в мотеле на краю пустыни. В первую ночь они уложили своего маленького сына в «Пак'н'Плэй»[10], а когда Зак заснул, Люк и Эбби занялись любовью. Обоих долго качало на мягких, ласковых волнах тихой страсти, а после они заснули. Но разбудил их не утренний свет, а ужасные крики Зака.

Эбби резко села в постели.

– Зак? – позвала она. – Малыш, что с тобой?

Люк едва мог различить очертания сына в лунном луче, падавшем через окно мотеля. Мальчик свернулся калачиком внутри люльки. Его лицо было прижато к вентиляционной сетке, искажавшей черты до неузнаваемости.

Люк включил прикроватную лампу. Зак пронзительно, душераздирающе вопил; ничего подобного за ним раньше не водилось. Люк рывком поднялся с кровати. Лицо Зака опухло и страшно раскраснелось. Люк взял сына на руки и прижал к груди, поглаживая по спине.

Сердце Люка бешено заколотилось – он почувствовал, как что-то извивается у него на груди. Что-то внутри комбинезона Зака, прижатое к коже его сына. Мальчик бился и визжал, пока Люк держал его под мышками, а его личико походило на воздушный шар, готовый вот-вот лопнуть.

Боже мой, боже мой, что это такое творится?

Что-то двигалось в левой штанине детского комбинезончика Зака; что-то довольно-таки крупное. Паника слиплась в горле Люка в огромный губчатый ком, и он издал сухой рвотный звук.

Он разорвал ткань.

На лодыжке ребенка, доставая