и то, что этот подонок сделал с Кирстен. — В этом она была права, верно?
— Пожалуй. Но у меня было ощущение, что именно она и сделала его таким.
— Значит, с ним всё-таки дурно обращались?
— Думаю, да. Но стоило мне завести об этом разговор, как Алекс сорвался и всё отрицал. Сказал, что боготворит мать, что она всегда была с ним нежна.
— Типичное поведение.
— А ты у нас кто? Психолог-любитель? — В её голосе скользнуло презрение.
— Нет, я полицейский, который изо дня в день имеет дело со всякими психами. — Помолчав, он добавил: — И которому эти больные ублюдки чертовски действуют на нервы — потому что из-за них раз за разом гибнут невинные люди. Взять хотя бы Александра Ноймана.
— Ладно, поняла, — смущённо отозвалась Келлер.
— Значит, сначала к матери — или у тебя есть идея получше?
— Можешь попробовать, но скажу сразу: толку не будет. Был ещё один — Марк или Марко. Не знаю, живёт ли он до сих пор в Нойсе. Зато с Алексом они знакомы с тех пор, как вместе ковырялись в песочнице. Я видела его всего пару минут, но он показался мне вполне вменяемым. Может, подскажет, где Алекс сейчас прячется. Или что у него в детстве пошло не так.
— Уже кое-что, — кивнул Макс. — Но сначала — к матери.
Полчаса спустя Патриция Келлер припарковалась у обочины. Макс перегнулся через сиденье и оглядел узкий, обветшалый таунхаус.
Грязно-коричневая штукатурка облупилась, оставив рваные островки, сквозь которые проступала голая кирпичная кладка. Пожелтевшая входная дверь когда-то, похоже, была белой, и явно немало лет минуло с тех пор, как у трёх ведущих к ней бетонных ступеней ещё сохранялись целые края.
— Не самый приветливый вид, — пробормотал Макс.
Келлер тоже окинула дом взглядом.
— Тогда он выглядел точно так же. Здесь ничего не меняется. Ну, удачи тебе с любезной фрау Нойман.
— Ты не пойдёшь?
С горьким смешком она покачала головой.
— О нет, одной встречи с этой дамой мне хватило с лихвой.
Макс ещё немного постоял у открытой пассажирской двери, осматриваясь и готовый в любой миг нырнуть обратно в салон, едва завидит полицейских. Наконец захлопнул дверцу и направился к дому.
Эльвира Нойман открыла лишь после второго звонка, когда он уже собирался уходить. На бесформенном теле висел замызганный халат в цветочек, голые ноги без чулок утопали в плюшевых тапочках, к которым Макс прикоснулся бы разве что в перчатках.
С её головы свисали жидкие пряди, а тёмно-коричневые пятна на коже черепа выдавали недавнюю и неудачную попытку покраски. Одутловатое, крупнопористое лицо красноречиво говорило о пристрастии к спиртному.
Она оглядела гостя так, словно тот явился с другой планеты, и рявкнула:
— Чего?
— Меня зовут Клаус, — начал он, но дальше продвинуться не успел.
— Да-да, и вы легавый. Чего опять надо? Не знаю я, где этот придурок. Если нет ордера на обыск, или как там оно у вас называется, — проваливайте и оставьте меня в покое.
Патриция Келлер не преувеличивала.
— Послушайте, — Макс попытался снова, на этот раз без долгих предисловий, — ваш сын похитил мою сестру и грозится её убить. Я должен найти его, пока он опять не стал убийцей.
О том, что Нойман уже расправился с очередной женщиной, а вину пытаются повесить на него самого, Макс умолчал.
— Если он что-нибудь сделает с моей сестрой, то больше никогда не выйдет из тюрьмы.
— Что вы за тряпка? — Её передёрнуло. — Говорите, сестра у него? И толкуете о тюрьме на случай, если он её прикончит? Если так — оторвите ему яйца и затолкайте в глотку. Вот что нужно сделать с этим неудачником, а не отправлять его в уютную камеру на полный пансион.
Макс уставился на неё. Понадобилось время, чтобы прийти в себя.
— Похоже, вы невысокого мнения о собственном сыне.
Она покачала головой, ухитрившись усилить и без того брезгливую гримасу.
— По мне, так пусть подыхает. Вы ничего не понимаете. Я надрывалась, чтобы вырастить из него приличного человека. И что устроил этот идиот? Сначала пошёл к легавым, а потом попался на том, что забавляется с мёртвой шлюхой.
— Которую перед этим сам и убил.
— А теперь винит меня — мол, вырос безмозглым неудачником. Потому что я не позволяла ему всё подряд. Потому что пыталась воспитывать.
— Это… как бы то ни было. — Макс при всём желании не нашёлся что ответить. — У вас есть хоть какие-то догадки, где он может удерживать мою сестру?
Она нахмурилась.
— Я же сказала: мне на это плевать.
— Сказали. Но как же моя сестра? Кирстен. — Отступать было нельзя; следовало пустить в ход всё, что осталось. — Она ещё совсем молода и парализована. С восьми лет — в инвалидном кресле. Её жизнь и без того не была лёгкой; не позвольте, чтобы случилось непоправимое. Прошу вас.
Нижняя губа женщины выдвинулась вперёд, словно она вот-вот расплачется, и на короткое мгновение Максу почудилось в её лице нечто похожее на сочувствие. Но в следующий миг она схватилась за дверную ручку и бросила:
— Проваливай, легавый.
Дверь с грохотом захлопнулась. Когда Макс снова сел в машину, Келлер вопросительно взглянула на него.
— Знаешь, где живёт этот Марк или Марко? — спросил он, пристёгиваясь.
— Кажется, дом найду. Но рассказывай, как всё прошло?
— Не хочу об этом говорить.
Несколько минут спустя они шагом ехали по узкой улочке. Патриция Келлер, склонив голову набок, разглядывала проплывающие мимо дома. Макс наблюдал за ней и недоумевал: почему ему кажется, будто он знает её давным-давно, а не каких-то два часа?
Возможно, потому что она помогла ему в крайней ситуации. И продолжала помогать.
— Где-то здесь, — пробормотала она. — Увижу — узнаю.
— Если только там ничего серьёзно не перестроили, — заметил Макс. — Ты не была здесь целую вечность.
— Нет, ничего не изменилось. Вот он.
Она указала на белый дом — тоже немолодой, но, в отличие от развалюхи Эльвиры Нойман, ухоженный.
На этот раз Патриция Келлер вышла из машины вместе с ним. Макс нажал на звонок; под кнопкой висела табличка с фамилией Фогт.
Дверь открыла девочка лет восьми и робко взглянула на гостей.
— Здравствуй, — приветливо сказал Макс. — Мы хотели бы поговорить
