а про поиск структурных аномалий — чего угодно, что может намекнуть: человеческая форма — просто костюм. Я не псих.
— Разумеется, нет, — сказал я. — Ты когда-нибудь сканировал кого-то, и он давал тревогу?
— Пока нет. Но при росте активности НЛО это неизбежно случится однажды. Слава богу за Майлза Беннелла. Он гений.
— Майлза Беннелла?
— Это тот гуру-технарь в Арканзасе, который продаёт эти штуки.
Бриджет спросила:
— Активность НЛО правда растёт?
Хаким Каспар подскочил из кресла, как чёртик из табакерки — с кинетической энергией пружины.
— Она всегда росла — с сороковых годов. И всегда ускоряется: активность, число наблюдений — к какой-то цели. К какой? Кто знает. Многими ночами я сижу во дворе в шезлонге и смотрю на небо. Многими ночами. Если делать так, вы удивитесь, что можно увидеть. Вы увидите вещи, которые не взлетали ни с одного земного аэропорта и никогда ни в одном не сядут, — громадные корабли без огней, тёмные формы, которые, проходя, заслоняют звёзды. Я видел. Я смотрю — и вижу. И я не псих.
Его лихорадочный взгляд метнулся от Бриджет ко мне, от меня к Спарки. Он глубоко вдохнул.
— Никому не говорите, что я сказал. От этого зависит моя работа в энергокомпании. Мой интерес к… к этим вещам — они не поймут.
Мы пообещали хранить его тайну — и ушли.
Я выходил последним. У двери я положил руку Хакиму на плечо и сказал:
— Мне жаль.
Я обвёл взглядом сотни фотографий НЛО, заклеивших почти всё вокруг.
— Я не оставлял себя посреди того шоссе, но я чувствую ответственность за то, через что вы прошли… и через что проходите.
Его глаза наконец сузились. Он прищурился, будто проверял меня на структурные аномалии. Потом он ошеломил меня: обнял и заговорил, торопясь и сбиваясь.
— Нет, нет, нет. Нет, нет, нет.
Он отпустил меня. Глаза снова стали совиными — и теперь блестели невыплаканными слезами.
— До тебя, до тебя-младенца, до той двери среди дня и той дыры в небе я просто отмечал время, просто существовал. В моей жизни не было чуда, не было волшебства, не во что было верить, кроме зарплаты и шестипака. В тот день, то, что случилось на том участке шоссе… после этого я понял: мир — не просто экран в кино, не плоский; у него есть глубина, странность и смысл. Я не знаю, какой смысл, но это что-то большое, и я — часть этого. Если есть злые Серые — а они есть! — значит, должны быть и другие, добрые, Синие или ещё какого-нибудь цвета. Что бы там ни было, это всё, что ты можешь вообразить, всё, что ты можешь вообразить, потому что Вселенная настолько огромна. Я у тебя в долгу, Куинн Киксильвер. Я у тебя в долгу — за моё счастье.
Ну что ж. Даже я — при всех моих ограничениях — уловил из ответа Хакима два урока. Во-первых, ошибка — думать, будто ты знаешь внутренний эмоциональный ландшафт человека по тем внешним сигналам, которые, как тебе кажется, он посылает. Во-вторых, извиняться можно за то, что сделал ты сам, но только дурак извиняется за то, что сделали другие: у него нет на это полномочий. И я уходил из трейлера с ощущением дурака — пусть и дурака с лучшими намерениями. Я утешался тем, что, хотя я и подтолкнул Хакима искать глубокий смысл там, где он его никогда не найдёт, — НЛО, Серые, Синие, материнские корабли, похищенные, которым делают ректальные осмотры чокнутые пришельцы, — по крайней мере я подарил бедняге ощущение чуда. Со временем чудо может привести к более высокому чувству — благоговению: когда ум склоняется перед почтением к тому, что по-настоящему велико и истинно.
Когда я подошёл к Спарки и Бриджет у Explorer, Бриджет сказала:
— Уинстон будет в восторге. Мы пахнем как окорока, запекающиеся в духовке. Что это вообще было — обнимашки?
— Он говорит, что обязан своим счастьем мне. Конкретнее — мне-младенцу.
Спарки нахмурился:
— Счастьем?
— Оно заразно, правда? — сказал я. — Я зашёл туда мрачнее тучи, а вышел такой беззаботный, что хочется танцевать. Ладно, поехали к Бейли Белшаззеру. Дневного света ещё полно, но мне хочется успеть выбраться из Пептоу до того, как поднимется занавес на шоу жуков и летучих мышей.
Глядя куда-то мимо нас, в сторону трейлера, Спарки сказал:
— Это ещё что?
«Это» был Хаким: он торопился к нам, держа смартфон высоко над головой, словно олимпийский факел. Здесь, в этой глуши, у него ловила связь. Видимо, дело было в одной из спутниковых тарелок на крыше.
— Только что звонил Джон Чинг. Вы не можете ехать к Бейли, — предупредил Хаким. — Не сейчас. И вообще — никогда. Вертолёт вёз агентов ISA. Восемь или девять ублюдков. Они уже у дома Бейли. Они реквизировали его внедорожник и две патрульные машины шерифа. Наверняка они будут здесь, как только смогут найти кого-то, кто скажет им, как добраться до меня. А это случится не сразу, потому что люди Пептоу с такими, как они, дел не имеют. Вам надо сразу ехать к Пантее. Бейли и сам отправил бы вас к ней после того, как вы побывали бы у него. Пантея ждёт вас уже несколько недель.
— Недель? — сказала Бриджет. — Мы же не знали, что приедем сюда, до вчерашнего дня.
— Да, но Пантея видит.
— Видит что?
— То, что видит ясновидящая, когда ясновидящая видит сон.
— Ну да, конечно. Глупо с моей стороны — не понять.
— Вам надо к Пантее. Она ждёт вас. С ней вы будете в безопасности. Никому и в голову не придёт искать вас там.
Я был уверен, что это правда: даже мне самому никогда бы не пришло в голову искать меня там — где бы ни было это «там».
— Ладно, хорошо, но я не знаю никого по имени Пантея. Какая ещё Пантея?
Хаким посмотрел на меня с раздражением и изумлением: он не мог понять, как чудесный младенец со звёзд может быть таким несообразительным.
— Какая Пантея? Какая Пантея? Пантея Чинг, разумеется!
| 22 |
Уинстон наконец понял, зачем вообще нужна игрушка. Пока мы ехали от форпоста Хакима к дому Пантеи — куда уфолог направил нас, размахивая руками с чрезмерным
