посмотрел на бутылку, из которой уже выпил половину, сделал ещё глоток.
— И вот мы все как подорваны — на ноги. Мы такие: да этого не может быть. Мол, это же дверь посреди дня! А потом — шипение и порыв ветра, мы поднимаем головы. Над нами теперь дыра в небе. Дыра в небе! Я, по-вашему, как псих говорю? Я не сумасшедший. Вы думаете, я псих?
Мы втроём как могли искренне заверили его, что не считаем его психом.
Хаким сказал:
— И вот будто кто-то снял с дня огромную крышку. Через это отверстие, футов двенадцать в диаметре, мы видим ночное небо — тьму и звёзды до бесконечности, точно как за той волшебной дверью. Я думаю, нас сейчас засосёт туда, в эту ночь. Но вместо этого из дыры, из звёзд, выходят концентрические круги синего света и накрывают нас. Мы их не только видим — мы их чувствуем, будто покалывание в костях, — и со временем происходит что-то странное.
Я почти не сомневался, что он имеет в виду «страшно-странное», а не «ха-ха-странное».
Он допил пиво.
— Никто из нас не помнит, как мы сели в машины. Следующее, что мы знаем: будто мгновение спустя мы уже в Пептоу — я с младенцем, то есть с тобой, — в служебном грузовике энергокомпании, а Бейли и Цезарь едут следом. И у всех у нас было жуткое чувство: младенец в страшной опасности, что за ним — за тобой — могут прийти в любую минуту. Чёрт, не «кто-то». «Что-то». Что-то, что убьёт нас, лишь бы добраться до тебя. Клянусь, мы были в панике до одури. Невозможно объяснить, насколько безумно мы боялись. Нас… сделали такими — запрограммировали бояться. Я думаю, этот синий свет, эти концентрические круги… как-то запрограммировали нас — охранять тебя и как можно быстрее увезти с того одинокого участка шоссе, передать властям, а потом — кому-то, кто будет заботиться о тебе как о своём ребёнке. Я всё время думал, что у тебя оборвалась жизненная нить, что концы этой жизненной нити нельзя связать снова, пока ты не окажешься в любящих руках.
— Что значит «жизненная нить»? — спросил я.
— Да хрен его знает, что это значит. Но я был в панике из-за этого.
Он поднёс бутылку ко рту — и как будто удивился, что уже допил её до конца.
Теперь очередь Бриджет была сказать:
— И?
— Нет. Я закончил. Я пустой. У меня для вас больше ничего нет. Бейли и Цезарь увидели не совсем то же, что видел я. Вам надо услышать их сторону — тогда картинка сложится.
Спарки спросил:
— Где они? Как с ними связаться?
— Через два месяца после того, как это случилось, Цезарь уволился с работы пит-босса и ушёл из всей этой казиношной жизни. Может, он не ударился в религию, но во что-то — ударился. Уехал во Флориду работать в хосписе, который основала его сестра, ухаживает за умирающими. А Бейли до сих пор живёт в самом Пептоу. Жена умерла. Он тебе расскажет и свою сторону, и Цезаря. Он в своё время бросил ветропарк и стал зарабатывать музыкой.
Он поставил пустую бутылку на столик рядом с креслом. Смотрел на неё так, будто это мистический предмет, наполненный тайным смыслом, а потом посмотрел на меня так, как смотрят на двухголовую козу.
— Что с тобой не так, Куинн Киксильвер?
— В каком смысле?
— Ты кто такой?
— Растерянный, — признался я.
— Почему инопланетянам так интересен ты?
— Мне неизвестны никакие инопланетяне, — заверил я. — Мы просто приехали сюда, потому что я надеялся… ну, вы понимаете… выйти на след моих родителей.
— Может, лучший способ выяснить, — сказал Хаким с видимой искренностью и без всякой угрозы в голосе, — это отправить свою слюну в одно из тех мест вроде «Узнай меня» точка ком.
— А это мысль, — сказал я. — Обязательно посмотрю.
Пока Бриджет достала из сумочки ручку и бумагу и записывала, как проехать к дому Бейли Белшаззера, Спарки подошёл к книжным полкам, прочитал названия на корешках, взял из блюдца бутон гвоздики, поднёс к носу и спросил:
— Хаким, а зачем гвоздика?
— Я где-то прочитал, что запах отпугивает Серых. Как чеснок — вампиров.
— Серых? — переспросил Спарки.
В этот момент снаружи вдруг раздалась низкая, пульсирующая вибрация, быстро усилившаяся до рубящего воздух грохота вертолёта — не маленького полицейского на двух человек, а чего-то побольше. В окно за креслом Хакима я увидел его: чёрный, двухдвигательный, с высоко поставленными основным и хвостовым винтами, летел низко и быстро. Тяжёлая машина пронеслась над нами и ушла вдаль. Когда звук стих и мобильный дом перестал дрожать, я не придал вертолёту значения: на Юго-Западе военные базы — дело обычное, и я решил, что какой-то пилот проходит тренировку.
Хаким сказал:
— Серые — самый распространённый тип инопланетян, о которых рассказывают люди, похищенные и поднятые на материнский корабль. Кожа у них серая. Ты, наверное, видел рисунки. Они такие невысокие, бесполые, лысые, с большими овальными головами и огромными тёмными глазами без белков. Серые что-то замышляют — и ничего хорошего. Они хотят от нас чего-то такого, что нам и представить невозможно. Я надеюсь, бог свидетель, я никогда не узнаю, чего именно. Я надеюсь, они не получат от меня то, что им нужно.
Это был человек, которого преследовали призраки, человек сломленный: жизнь навсегда сошла с рельсов, потому что он оказался не в том месте и не в то время — и увидел то, чего не мог ни понять, ни забыть. Если он казался мне забавным, то лишь потому, что мне в целом кажутся забавными почти все люди. И не в последнюю очередь — я сам. В конце концов, каждый из нас в чём-то чудак — в той или иной степени. Но я всё больше чувствовал, что Хаким — фигура трагическая, жертва посттравматического расстройства, запертая на винтовой лестнице ужаса без выхода ни сверху, ни снизу: бесконечно мчится вверх-вниз, вверх-вниз.
Я кивнул на сканирующее устройство, оставленное им на журнальном столике.
— Это детектор Серых?
— Нет-нет. Серые не меняют облик. Это я узнал от одного технаря-гуру по летающим тарелкам в Арканзасе. Он сам их собирает и программирует. Основа — китайская система распознавания лиц LLVision, только без обычных очков. И она не про распознавание лиц,
