не мог представить, зачем кому-то искать убежища от суетной толпы в этой пустоши — и после этого добровольно отдавать себя на растерзание Твиттеру.
Передний двор у Хакима был голой землёй, гравием и несколькими редкими серыми пучками травы. Мне не казалось невежливым поставить машину прямо там.
Когда мы вышли из Explorer, мы услышали генератор — скорее всего, работавший на пропане. Хаким жил вне досягаемости общей электросети, так что ему приходилось добывать электричество самому, чтобы пользоваться благами цивилизации, а заодно качать воду из своей скважины. Похоже, он приделал к генератору глушитель, потому что тот работал негромко — словно семейство медведей, сопящее во сне в берлоге.
Я приоткрыл стёкла внедорожника на дюйм и оставил двигатель работать, чтобы Уинстону всё время доставался свежий прохладный воздух.
Бриджет дала ему в компанию пищащего ягнёнка. Возможно, это была первая игрушка в его жизни. Он просто смотрел на неё, пока она лежала на заднем сиденье, — пока Бриджет не подняла её и не стала уговаривать взять в пасть. С выражением, которое казалось растерянным, с ягнёнком, свисавшим из челюстей за одну лапку, он смотрел, как мы идём к трейлеру.
Учитывая, что жильё Хакима Каспара было единственным, которое было видно вокруг, и что дальше, за его участком, грунтовка будто уходила то ли в допотопное прошлое, то ли в постчеловеческое будущее, неудивительно, что он услышал наш приезд, распахнул дверь, когда мы приблизились, и что на правом бедре у него висел пистолет в кобуре.
Ему было под пятьдесят; в его тёмно-загорелом лице словно хранились десятилетия солнца. Судя по имени, я решил, что предки его были с Ближнего Востока, хотя внешне он был как две капли воды похож на кубинского оркестранта, женатого на Люсиль Болл в старом телесериале «Я люблю Люси». Большие глаза были распахнуты так широко, словно мы его чем-то встревожили.
Вместо того чтобы спросить, кто мы такие, он сказал:
— Стойте где стоите и подходите по одному — на сканирование. Я вас не знаю. Я не могу доверять тем, кого не знаю, да и половине тех, кого знаю, тоже не доверяю.
В левой руке Хаким держал предмет размером с тонкую книгу в твёрдом переплёте — что-то вроде Kindle, — к которому проводом был подключён прибор, похожий на инфракрасный цифровой термометр; его он сжимал в правой руке.
Решив, что это не оружие, я шагнул вперёд. Ему потребовалось, наверное, секунд тридцать, чтобы просканировать меня, сверяясь с экраном устройства, похожего на книгу. Потом послушно подошла Бриджет, затем Спарки.
Хаким сказал:
— Ладно, хорошо, вы вроде бы такие, какими кажетесь, если это вообще что-то значит. А теперь кто вы такие? Документы, пожалуйста.
Я не видел смысла изображать из себя Барта Симпсона или, если уж на то пошло, Багза Банни. Я приехал сюда, чтобы спросить его о том утре, когда он нашёл меня в люльке.
Когда я протянул водительские права, его и без того широко раскрытые глаза распахнулись ещё сильнее. Подозрительность, ледянившая каждое его слово, растаяла и сменилась ошеломлением.
— К-К-Куинн К-киксильвер? Не тот ли самый?
— Тот самый, —заверил я.
— Из люльки?
— Я из неё вырос.
— Они вас отправили прочь.
— Я вернулся.
— Моя жизнь больше никогда не была прежней.
— Прежней — какой? — спросил я.
— Не прежней… после вас.
— Я пришёл поблагодарить вас за мою жизнь, — сказал я. — И спросить о том утре. Это Бриджет, она говорит, что она моя невеста, а это её дед, Спарки. Хотите взглянуть на их документы?
— Нет. Всё нормально. Сканирование они прошли. Я должен доверять сканеру. Если я не могу доверять сканеру, то чему я могу доверять?
— Это уж точно, — сказала Бриджет.
— Это что, у вас во внедорожнике собака?
— Да, — сказал я.
— Значит, вы, должно быть, в порядке, раз с вами водится собака. Собакам всегда можно доверять.
Он молча разглядывал нас, теперь уже сканируя лица без всякого сканера.
Потом он сказал:
— Единственные, кого я сюда пускаю, — мой лучший друг и моя девушка. Всех остальных, кого я знаю, я либо навещаю у них дома, либо встречаюсь на нейтральной территории. Вы же понимаете.
Мы все согласились, что понимаем, и я сказал, что нам и не нужно заходить — мы будем рады просто посидеть в тени на крытой веранде и задать несколько вопросов.
Теперь в его голосе звучало приглушённое благоговение. Он сказал:
— Но вы же тот младенец в люльке.
— Да, это я.
— Мне часто снитесь вы, когда вы были младенцем. Хорошие сны. В них я знаменит и обласкан — за то, что нашёл вас на шоссе. Вам всегда три дня от роду, сколько бы времени ни прошло, а я никогда не старею, пока я с вами, и всякие звери заботятся о вас — в том числе медведь, который кормит вас мёдом с золотой ложки.
Я не знал, что на это сказать, и потому, что на меня не похоже, не сказал ничего.
Наконец Хаким сказал:
— Ну, думаю, если бы вы собирались закрутить меня в кокон, или подсадить мне в мозг яйцо, или убить меня, вы бы уже это сделали. Заходите. Кофе или ещё что-нибудь?
Я пошёл за Бриджет и Спарки по трём металлическим ступенькам — в жилище человека, которого пожирала одна-единственная одержимость.
| 21 |
К потолку, стенам, дверцам шкафчиков и к всегда опущенным шторам были приклеены фотографии — вырванные из маргинальных журналов и скачанные из интернета: классические летающие тарелки и НЛО других конфигураций. Одни — размытые или снятые в полумраке. Другие — чёткие и интригующие. Многие наверняка — подделки. Они теснились на каждой поверхности, образуя клаустрофобную коллекцию внеземных загадок.
В трейлере пахло гвоздикой: бутоны лежали маленькими кучками в блюдцах, расставленных повсюду с особым расчётом. Аромат стоял такой густой, что его можно было не только обонять, но и будто бы пробовать на вкус.
В гостиной, перед камбузом, мы с Бриджет устроились на диване; Спарки занял кресло. Хаким сидел во втором кресле, но то и дело вскакивал и нервно мерил шагами комнату, иногда похлопывая по рукояти пистолета в кобуре — словно убеждал себя, что по-прежнему вооружён, если кто-нибудь из нас всё-таки попробует подсадить ему яйцо в мозг.
— То, что я сейчас расскажу, остаётся между
