голоса и то, как легко она говорила об этой невероятности, напомнили мне девушку из приюта — Энни Пайпер. Энни была на восемь лет старше меня и несколько лет, когда мне было ещё меньше десяти, читала нам истории — сочинённые другими, но и ею самой тоже. Это были рассказы о вещах, которые никогда не случались и не могли случиться, но она рассказывала так тихо, так живо и убедительно, что мы верили — и хотели продолжать верить даже тогда, когда время отнимало у нас чувство чуда. Сестра Маргарет, проявлявшая к её письму особый интерес, поддерживала Энни, и та поступила в колледж по стипендии; мы все ожидали от неё великих свершений — по крайней мере того, что однажды она станет известной писательницей. Вместо этого она бросила колледж через год и уплыла в какую-то другую жизнь, которую, видимо, предпочла, — и больше мы о ней ничего не слышали.
Как ни было это печально, я всё же мог понять её выбор. Писать романы кажется профессией гламурной и захватывающей, хотя в действительности, подозреваю, это куда менее гламурно, чем профессиональный рестлинг, и лишь ненамного более увлекательно, чем быть библиотекарем.
Чтобы писать хорошую прозу, нужно любить людей достаточно, чтобы хотеть писать о человеческом состоянии, — и при этом запереть себя одного в комнате на значительную часть жизни, чтобы сделать работу как следует. Это словно борец отказался бы от ринга в пользу того, чтобы каждый день на пару часов самому себе заламывать голову в захват и врезаться в стены.
— Мы — Ришон второй вселенной, — продолжила Пантея, — хотя наш вид обладает меньшим числом даров, чем тот Ришон первой вселенной. Представьте так: геном тех первоначальных Ришон был отредактирован, чтобы сделать нас более смиренными и дать нам больше шансов избежать гордыни, которая уничтожила их мир, как они уничтожили свой. Нихилим — те, кого вы зовёте Крикунами, — никогда не могут по собственной воле перейти из своей вселенной в нашу. Но худшие из нас, нравственно наиболее извращённые, способны открыть им дверь, пригласить их — что и произошло давным-давно.
— Какой болван пригласит этих червеголовых? — сказал Спарки.
Уинстон фыркнул, словно соглашаясь.
— Болван, — сказала Пантея, — который верит всем легендам, выросшим на почве Нихилим; который знает Нихилим под другими именами, данными им в мифах, которые на самом деле вовсе не просто мифы; болван, который восхищается их эгоизмом и беспощадностью и хочет, чтобы они сделали его могущественным. Есть ритуалы, чтобы открыть дверь, но не ритуалы притягивают Нихилим. Их притягивает страсть тех, кто их зовёт. Ритуалы не обязательны. Нихилим могут быть допущены в наш мир и человеком, которого пожрала настолько сильная жажда власти, что ради господства над другими он или она совершит любое преступление, любую мерзость. Такой человек становится дверью, даже не понимая этого.
— Тогда мы обречены, — объявил я и набил рот полной вилкой восхитительного салата из трёх видов бобов. Я не имел в виду, что у нас нет надежды. Даже когда с высоты десяти этажей срывается глыба известнякового карниза весом в тонну и вы стоите прямо под ней, недоумевая, что означает стремительно растущая на тротуаре тень, — надежда всё равно есть. Если бы я считал, что надежды нет, я бы отложил бобовый салат и сразу перешёл к десерту — к булочкам с корицей и пеканом. — Обречены, — повторил я.
Бриджет понимала, что я имею в виду. Пока у меня был набит рот, она сказала:
— Всё больше и больше, повсюду в мире, людьми управляют не те, кто хочет служить, а те, кто правит в безумии власти и требует полного подчинения. Кажется, их всё яростнее вдохновляет путь к ещё большей жестокости. Они называют свою ненависть справедливостью и считают её добродетелью. Сколько Крикунов — Нихилим — они сознательно и бессознательно привели к нам?
— Может быть, легионы. А может, и нет, — сказала Пантея. — Но когда те, кто нами управляет, достигают абсолютной власти, это всегда и везде приводит к безумию и массовым убийствам. Какими бы ни были силы, выставленные против нас, мы должны сопротивляться. Если мы проиграем, то здравомыслящие среди нас будут погибать в холокосте за холокостом — вместе с безумцами и безумицами, которые ненавидят нас за то, что мы не разделяем их бреда.
Возможно, пора было переходить к булочкам с корицей и пеканом.
Минуту-другую мы ели молча: сквозняки шевелили свечные огоньки, и саламандры света извивались по стенам и скользили по блюдам на столе. Гром грохотал, перекатывался. Дождь, подхваченный ветром, трещал и шлёпал по гофрированной металлической крыше и стенам. В кино это называют «атмосферой». Матушка-природа разыгрывала Хичкока, когда нам был нужен канал Hallmark Channel. Каждый кусок, который я проглатывал, только усиливал голод, а пиво не влияло на трезвость — как, возможно, никакое количество прекрасной еды и питья не способно насытить узника, который обедает в тени электрического стула.
Спарки обдумывал всё, что рассказывала Пантея.
— «Бессмертные», говоришь. Но мы убили двоих на заправке только вчера вечером.
— В первой вселенной они бессмертны. Там они осуждены на бессмертие. Но здесь, куда им нельзя, они смертны. И когда они приходят сюда, они сходят за Ришон.
Для любого, кто не пережил того, что пережили мы, этот разговор прозвучал бы как чаепитие у Безумного Шляпника.
Спарки не сдавался.
— Зачем им отказываться от бессмертия, приходить сюда и рисковать смертью?
Хотя аппетит у Пантеи был как у человека вдвое крупнее её самой и хотя даже в своей тихой манере она производила мощное впечатление, в этой сумрачной комнате, освещённой языками пламени, временами она казалась тонкой и прозрачной — как те невесомые плёнки света, которые проходили через красные гранёные чашечки, чтобы открыть её лицо.
— Зачем рисковать смертью? Потому что в их мире они живут среди руин, которые сами создали, и у них нет способности создавать что-то новое. Они существуют, чтобы разрушать. Разрушение — их единственная радость. До такого состояния они себя добровольно довели, когда достигли полной порочности Нихилим. Потому что в их мире больше нечего ломать. Там только щебень и пыль. Они живут в фрустрации и ярости, которые ничем не утолить. Что даст им превращение оставшегося щебня в пыль, а пыли — в ещё более мелкую пыль? В этом нет удовольствия. Будучи бессмертными, они лишены возможности убить друг друга или самих себя. И потому они
