услышали, несколько раз покуривала косяк у подруги, выходила из дома застегнутой до шеи, но демонстрировала декольте, когда приходила в школу. Спустя все эти годы она не может вспомнить, как все эти мелкие нарушения субординации внезапно превратились в революцию против будущего, которое, как она видела, готовили для неё родители, но, казалось, это произошло в одно мгновение, и имя этому мгновению было
Алим.
Её моральные устои с легкостью натянулись, но не сломались, а вернулись в надлежащую форму, когда она, наконец, осознала жестокость, присущую жизни, которой жила быстрая компашка. Реакция Алима на её беременность была холодной и безразличной. Выйти за тебя замуж? Только слабоумные женятся. Любой дурак, когда женится, ставит таких, как ты, выше своих друзей. Это не приводит к добру. Совсем не к добру. У меня нет времени на отцовство, сладенькая. Алим Саттер, он на пути к успеху. Никто меня не удержит. То, что в тебе, для меня всего лишь опухоль. Это твоя проблема. Прими душ, воспользуйся вешалкой для одежды, делай что хочешь, только не приходи ко мне больше. Между нами всё кончено, слышишь? Судя по тому, как ты цепляешься, человека, у которого есть будущее, это не может погубить. Надави на меня, и я тебя вырублю, точно так же, как я тебя обрюхатил. Никогда ещё ребенок не рождался от суки, которая умерла девять месяцев назад. Ты меня слышишь? Если ты хочешь иметь собственное будущее, то это будет твой маленький поросёнок, а не мой.
Хотя Нине было шестнадцать и она была глупа, она понимала иронию: жажда быстрой жизни привела её к глубочайшему унижению — и к убежищу в родительских объятиях, в их маленький, но надёжный дом, где со временем она поняла: они вовсе не неудачники, какими ей когда-то казались. Им хватало мудрости понимать: при их скромном образовании и их умении, если много работать, можно выстроить себе убежище от штормов — и что в мире, где штормы не стихают, это великое благословение. Простые радости ничуть не хуже радостей дорогих. Удовольствие живёт в сердце: это вопрос восторга, а не долларов. Верный пёс способен подарить больше счастливых минут, чем яхта. Лишь зависть — болезнь ума — заставляет презирать простое и несоразмерно превозносить роскошь. Под любящим присмотром родителей, со временем и приложив усилия, Нина пришла к единственной добродетели, без которой не бывает душевного мира, — к смирению. Мы можем упорно трудиться, чтобы улучшить свою жизнь, но мир — не наша собственность: нам не править им и не перекраивать его иначе, чем он был изначально устроен. Мать говорила, что нет мудрости выше смирения, а отец говорил, что это единственная мудрость, которую мы можем надеяться обрести, — и только она позволяет нам идти по жизни успешно и счастливо.
Теперь, спустя восемь лет после смерти родителей, она скучает по ним не меньше, чем тогда. Ей не свойственно самодовольное убеждение, будто мать и отец и сейчас присматривают за ней, хотя их уже нет в этой жизни. Ей не нужны призраки-утешители. Она не стала бы возвращать их из высшего места в этот низший мир даже если бы знала, как это сделать. И всё же она чувствует — или ей необходимо чувствовать, — что они с Джоном не одни в этой мерзости; что в самой ткани мира есть милость и что их прикроет акт благодати, пока бандиты не уйдут и пока не приедет Майкл. Минуты складываются в полчаса; секундная стрелка на светящемся циферблате её часов сметает её и Джона в непостижимое будущее, и вездесущий запах смерти пропитывает её так сильно, что превращается во вкус на языке.
Здесь, в царстве смертных грёз
Небольшое здание, на котором белыми буквами выведено огромное слово «ОФИСЫ», кажется самым простым для обыска, но, едва Алим и Куба оказываются внутри, они обнаруживают целый лабиринт комнат на двух этажах. Место — решето: по всему нижнему этажу стоит вода, дюйма на два-три. По вонючей, слизкой жиже плывёт мусор — пустые банки из-под пива, фольгированные пакеты, где когда-то были картофельные или кукурузные чипсы, бледные презервативы, раздувшиеся, как медузы, или ползущие, как прозрачные змеи.
— Должно, сюда деревенские пацаны тайком смываются тусоваться, — говорит Куба.
— Лучше бы ты взял пробу этого, отправил в своё приложение для здоровья — пусть скажет, чем ты тут заразился, — морщится Алим, пока луч Tac Light скользит по жмыху и мусору.
— Офисов-то сколько. Кто бы подумал, что яблоки — это такой большой бизнес?
— Ещё со времён Адама, — говорит Алим.
— Какого ещё Адама?
— Не будь невеждой. Адама и Евы.
— Адама я знаю, он с Симоной.
— Тогда никакой Симоны не было, только Ева.
— У Симоны жопа что надо.
— У тебя же айфон, братан, — говорит Алим, когда они, осторожно проверив офисы на первом этаже, поднимаются по лестнице.
— Где-то там, в грязи валяется.
— Я не про это — ты знаешь их знак?
— Какой знак?
— Корпоративный знак. Символ Apple.
— Ну яблоко же, нет?
— Яблоко, от которого откусили. Это символ знания.
— Яблоко, от которого кто-то откусил, мне не надо. Это не символ знания, это символ мусора.
— Я про самое первое яблоко — с дерева познания.
— Дерево познания? Съел яблоко — и будто в колледж сходил, теперь можно стоматологом работать? Ты красавчик, Алим, уважаю, но блин. Это ещё одна твоя странная идея, брат, как твоя взрывающаяся соль.
Они делают несколько шагов по коридору наверху; под ногами что-то хрустит, и Алим останавливается, медленно метя лучом от плинтуса к плинтусу. Здесь всё сухо. Морилка на шпунтованном деревянном полу стёрлась, доски выгнулись лодочкой. Сотни мёртвых жуков лежат ровными шеренгами, как огромная побеждённая армия, под тонким саваном серой пыли. Пройти здесь и не оставить след — невозможно: пыль будет взметена, а жуки разлетятся в стороны.
— Я знаю, про Библию ты слышал, — говорит Алим, ведя их обратно вниз по лестнице, в болото.
— Про энциклопедию тоже слышал. И что?
— Про яблоко с дерева познания — это библейская история.
— С каких это пор ты Библию читаешь?
— Никогда не читал. Но когда я был мелкий, бабушка Верна мне кое-какие истории из Библии рассказывала.
— Та самая бабушка Верна, что держит на Уэстсайде элитных шлюх?
— А у кого это две бабушки Верны? —
