шагу. Он идёт не по обочине: он шагает прямо посреди южной полосы.
— Помощь нужна, мистер? Она у вас заглохла?
Не высокотехнологическая аналитика теневого двойника предупреждает Майкла об опасности. Его предупреждает глубокая интуиция, с которой он родился, — неколебимое распознавание зла. Этот незнакомец не добрый самаритянин, вышедший в мерзкую погоду и темноту с надеждой помочь. И всё же Майкл не способен открыть огонь, не убедившись в намерениях человека. К тому же треск винтовки будет слышен далеко даже сквозь вой ветра и шипение дождя — он объявит о его присутствии остальным преследователям Нины раньше, чем хотелось бы. Майкл перекрывает бурю голосом и своими словами даёт понять, что он понимает, что здесь происходит, и что его вызвали помочь.
— Я ищу Алима.
Призрак замирает в двадцати футах. Лица под капюшоном всё так же не разглядеть — даже намёка на отблеск глаз.
— Что за Алим?
В вопросе нет любопытства, какое было бы у обычного гражданского, — лишь холодная нотка вызова, которая почти наверняка выдаёт в нём одного из людей гангстера.
Отвечая, Майкл тянется в салон, находит добавленный выключатель на рулевой колонке и щёлкает им, включая GPS и навигацию.
— Мне сказали, Алиму нужна перевозка. Я здесь.
— А кто сказал?
— Он позвонил Бретту Баклину, а Бретт позвонил мне. Я живу неподалёку. Ты знаешь Бретта Баклина, адвоката Алима?
— Как Алим тебе позвонил?
Чем дольше Майкл стоит за распахнутой дверью, тем больше кажется, что он прячется за ней, и тем меньше он похож на того, кем себя называет. Выйти с AR-15 в руках и рассчитывать на разумную реакцию нельзя. Незнакомец винтовку ещё не видел и может воспринять её как угрозу, как бы небрежно её ни держали. Майкл ставит оружие, прислонив к открытой двери — затыльником приклада на асфальт, — и выходит на южную полосу.
— Нет, он не мне звонил. Он позвонил Бретту Баклину, своему адвокату в городе.
— Все наши телефоны накрылись к чертям.
— Видимо, не у Алима.
— Ветер тебя перекрикивает, мужик.
Майкл повышает голос.
— Телефон Алима не накрылся к чертям.
Дождь забивает под капюшон, Майкл моргает, выгоняя воду из глаз. Бандит может что-то держать в правой руке. Майкл не уверен. Темнота и погода помогают обману.
— Значит, ты говоришь, Алим звонил Баклину.
— Да.
— Потом Баклин звонит тебе.
— Как я и сказал. Мы можем уже закончить? Погода — дрянь.
— Ты тут за перевозку. Везти нас куда?
— Куда вам нужно.
— Чего?
Майкл снова повышает голос.
— Куда захотите.
— Нас восемь — плюс ты — в одной машине.
Майкл старается позволить ветру перекрикивать его так, чтобы это не выглядело нарочито.
— Мой человек уже едет на Escalade. Будет через пару минут.
— Громче, мужик. Кто что будет?
— Я не перекричу эту чёртову бурю, — говорит Майкл и идёт к нему. Их разделяют всего пять-шесть шагов. — Меня зовут Истон Эллис. А ты кто?
— Масуд. Почему Алим звонит адвокату, а не другому корешу?
— Ни один из твоих корешей не живёт тут, в Долине Говномесов, — говорит Майкл и, не прерывая речи, выходит в сеть: входит в систему навигационного сервиса, спускается по сигналу транспондера в Bentley и перехватывает электронное управление.
Сигнализация взвывает, фары вспыхивают, пугая Масуда; тот вскидывает пистолет, который держал в руке, и наводит его на седан. Он, может, и не из самых интеллектуальных отморозков Алима, но трёх секунд ему хватит, чтобы понять: если угроза исходит из Bentley, то и человек, который вёл его, тоже опасен.
Майклу нужно меньше двух секунд, чтобы большим пальцем сдвинуть фиксатор лезвия на ноже, спрятанном в правой руке, и полоснуть по запястью, которое Масуд открывает, когда рукав плаща съезжает с вытянутой руки с пистолетом. Тонкий бритвенный порез — мгновенная боль, будто провод под током, хуже, чем от ножевого удара, шок для нервной системы. Пистолет с лязгом падает на мокрый асфальт.
Когда машина гаснет и замирает, Майкл сшибает раненого с ног. Масуд валится, плащ вздувается и шуршит; затылок с силой бьётся о дорожное полотно, и Майкл падает сверху, прижимая его к земле. Наступает страшный миг — смертельная необходимость, к которой он обучен, но которая прежде никогда не возникала; уж точно никогда не возникало желания. На расстоянии каких-то дюймов он наконец видит лицо в капюшоне — такое же человеческое, как у него самого; глаза на секунду мутнеют от сотрясения. Масуд — чудовище, одно из восьми, кто не должен добраться до Нины и Джона прежде, чем Майкл сможет увезти мать и сына прочь. Жестокость, насилие и убийство — основа их бизнес-модели, и остановить их можно только жёстко. Майкл подбирает уроненный Масудом пистолет, берёт его за ствол и поднимает над головой. Взгляд Масуда проясняется, и Майкл колеблется, а застывшее лицо Масуда перекраивается ненавистью. Майкл вбивает рукоять пистолета во внезапный оскал и вспышку убийственной ярости, бьёт снова и снова, и ещё раз — пока извивающееся тело под ним не обмякает.
В этот час, в такую погоду, по шоссе ездят мало, но никакого Армагеддона не было — мир не превратился в кладбище. Кто-нибудь может появиться в любую минуту.
Майкл поднимается и бросает пистолет в водоотводный канал; его тут же скрывает бурлящий поток грязной воды. Он хватает мертвеца за лодыжки и стаскивает с асфальта на обочину, а затем перекатывает в ту же канаву. Хотя течение быстрое и сток достаточно глубок, чтобы накрыть Масуда, тело не уносит. Поднятая запертым внутри воздухом, часть чёрного плаща вздувается над бешено мчащейся мутной поверхностью — дрожит, выглядит странно, словно мстительный дух рвётся вырваться из тела, в котором уже не может наслаждаться жизнью.
Сильно потрясённый тем, что сделал, Майкл смотрит на изломанные силуэты яблонь — они стоят, как тёмное, шифрованное свидетельство истории человечества. Он вспоминает слова Нины: эта долина ближе к Эдему, чем любое место, где она бывала; это было тогда, когда сад ещё плодоносил. Знание меняет и возвышает, но это не всегда сладкий плод. Говорят, из первого Эдема невинные вышли нагими во внешнюю тьму — с горьким знанием утраченного бессмертия и мрачным пониманием новой жизни, отмеренной скудными годами, которые ускоряют шаг к могиле; хуже того — вскоре они узнали, что, будучи обречены на смерть, они могут и подвергать ей других — по одной лишь прихоти, и для некоторых
