образ жизни.
К нам здесь повышенное внимание. Девушки – красивые, уверенные в себе, очень похожие друг на друга – кидают в нашу сторону заинтересованные взгляды. Самые отчаянные уже сделали попытки подсесть к нам и завести ни к чему не обязывающие разговоры.
Но все они терпели поражение.
Горькое и даже унизительное.
– Пошла вон, тупая шлюха. – Это было еще самым мягким отказом от Алека по отношению к любой девушке.
Недавно меня воротило от его вечного хамства в связи с женским полом. Алек словно одержимо и последовательно ненавидел и презирал всех женщин мира, за что справедливо получил звание гребаного сексиста.
Но сегодня я надрался на славу и поддерживаю его вайб. Только, в отличие от друга, я не ненавижу девушек, мне тошно от себя – от того, каким я бываю с ними. Вернее, с одной. И о которой даже не собираюсь думать, как и обещал себе.
Зарубив мелькнувшую мысль о Сирене на корню, я неуклюже тянусь к другу, чтобы мои слова были максимально конфиденциальны, но по итогу чуть не валюсь на него.
– Эй, мистер Мускул, не лапай меня! – орет Алек, натягивая на себя капюшон толстовки обратно и злобно сверкая из-под него яркими зелеными глазами. – Если я ненавижу баб, это не значит, что я в восторге от мужиков, клоун!
– Не пищи, – осаживаю я его, принимая устойчивое положение и закидываясь новой рюмкой. Что в ней? Не важно. – Ты меня вообще раздражаешь по большей части времени, мудак.
– Мудак? Я надеюсь, ты отвечаешь за свои слова, верзила.
– Да пошел ты. В общем, Брайт, без шуток – «Окси» больше не будет.
Если до этих слов друг только дурачился, изображая злость, то сейчас она выглядит искренней, когда он хватает меня одной рукой за ворот пиджака.
– Засунь эти слова себе в задницу, здоровяк. Потому что ни хрена не так.
Даже будучи пьяным, я смогу свернуть ему кисть, не сильно напрягаясь, но ничего не делаю. Пусть красавчик хоть ненадолго почувствует себя сильным, поскольку то, что я ему сказал, – реальный факт, который ему придется принять, даже если он применит в захвате обе руки. О’кей, даже если он реально впадет в ярость и получит шансы хорошенько отпинать меня – это не изменит ровным счетом ничего.
– Смирись, чел.
– Твою мать, ты серьезно? Малыш наслушался новостей и наложил в штанишки?
–А ты думаешь, случилась какая-то незначительная херня, кретин? – Я отцепляю его руку от себя, снова беру рюмку. И пью. – Брайт, я пас. Прими это и смирись. Таблетки – реально лютое дерьмо.
– Подойди к зеркалу, Хирш, и попытайся в своем отражении найти праведника, каким пытаешься казаться мне. Ты будешь удивлен – там отразится пьяная горилла, которая пытается напялить на свою тупую голову нимб святого, но черта с два у нее это выйдет. И мы оба это знаем.
Ждал ли я, что Алек спокойно воспримет новость? Нет. Задевают ли меня его фразы? Нет.
Я точно не святой.
Я тот еще грешник – друг абсолютно прав. Однако и это для него лично ничего не меняет тоже.
Мы можем сейчас дойти до абсурда во взаимных оскорблениях. Но ни хрена по-настоящему не поссоримся, но я уже достаточно изучил Алека Брайта – уже завтра, протрезвев, он начнет искать новые контакты мне на замену. И найдет.
Рискованные ублюдки в мире всегда имеются в достатке.
А я уже потерял близкого друга, и мне этого факта по горло хватает до сих пор. Поэтому в какой-то степени я переживаю за Алека и за его дурные пристрастия.
«Ладно, признаюсь, я действительно боюсь, что этот идиот однажды окончательно подсядет и сторчится ко всем херам. И тогда я потеряю еще и его».
И эта мысль позволяет мне ударить его по больному, совсем не по-дружески. На работе я не раз сталкивался с подобным – нужно сделать больно, чтобы выдернуть нечто зараженное с корнем. Примерно так поступают с вывихами или гниющими конечностями.
– Брайт, ты лучше посмотри на себя, – начинаю я, удерживая его разъяренный взгляд. – Ты громче всех орешь, как жаждешь отомстить за Дасти. Именно ты, как никто другой, ждешь, когда из своего «замка» вернется младшая сука Колди, чтобы вытрясти из нее всю правду.
– Это так, – соглашается он, не понимая, к чему я веду.
– Но давай признаем факт. Ты хочешь казаться грозным, но таким, по сути, не являлся никогда. Старший Колди убил нашего друга. А младшая Колди буквально развела тебя, как идиота, попыталась вымазать в грязи, как нелепого щенка, и у нее почти получилось это сделать. В любом случае у нее вышло спрятаться от тебя.
– Лучше заткнись, – предупреждает Алек, от гнева закусывая губу острым клыком.
Да хер тебе.
– Давай признаем честно, тебя уделала маленькая девочка. И вышла сухой из воды.
– Закрой свой тупой рот!
Последний словесный удар, и мы закончим.
– Ну, давай представим, что следующим летом она не сможет прятаться, а ты даже сможешь отыграться на ней за все. Или запугать так, что она вывалит сразу любые сведения о своем гребаном брате. Но как ты ее запугаешь – вот вопрос. Вполне возможно, перед ней просто предстанет спившийся чувак, да еще и с приобретенной опиоидной зависимостью. Это выглядит довольно неприятно – факт, но такой чувак не пугает, а вызывает жалость. – И последний укол. – Может, и прав был Калеб, когда допустил, что по итогу через год маленькая девочка просто второй раз поставит тебя на колени перед собой, как знать. – Я пожимаю плечами, будто не говорю ничего особенного.
Я ожидаю получить кулаком в лицо и внутренне готовлюсь отразить атаку. Все, чем я занимался сейчас, – травил и без того бешеную собаку, и она ответно нападет. Я бы на месте Брайта уже снес за такие слова любому человеку голову, а потом выдернул руки и ноги, чтобы потом сплести их бантиком.
«У каждого есть своя больная тема. У всех. Ее нельзя трогать ни за что, а я прошелся по самому больному Алека грязными ботинками, а под конец еще и сплюнул сверху».
Но неожиданно этот безумец вместо ожидаемой агрессии просто смеется мне в лицо.
Твою мать, я иногда забываю, какой он – человек, который может выдать самую неуместную и странную реакцию. Смех вместо злости, ярость на пустом месте – хрен пойми, что осталось стабильно нормального в его голове.
– Да черта с два так будет, мистер Мускул, – весело лыбится друг и дружелюбно бьет меня по плечу. – На хрен мне сдались
