не сканирует ночь в поисках угрозы — но уверенности нет. Хотя он будет всего лишь маленьким тёмным силуэтом, движущимся в огромной сельской тьме, за занавесями дождя, ему не хочется выходить из-под прикрытия деревьев. Однако эти люди в пятидесяти-шестидесяти ярдах, а ему нужно сократить дистанцию перед тем, как открыть огонь. Единственный шанс снять этих пятерых — и ещё одного где-то рядом; из восьми останется шестеро — это удержать преимущество внезапности, пока он не уменьшит их число.
После того как он убил Масуда, Майкл надеялся, что больше никого убивать не придётся, хотя понимал: надежда вряд ли сбудется. Второе убийство — ещё более близкое, чем первое, — тяготит его не меньше. Оно напомнило: настоящий фундамент долга — не надежда, потому что человеку свойственно надеяться на неверное. Долг держится на чём-то глубже надежды — на вере в то, что то, что слишком неправильно, чтобы это терпеть, будет исправлено; что существует система справедливости, лежащая под всей природой — далеко ниже субатомного уровня, — система, способная исправить зло за день, или со временем, или вне времени. Расписание — не нам оспаривать и не нам одобрять. Его долг — действовать, используя всё мастерство и всю мудрость, какие у него есть, не с надеждой, а с убеждённостью.
Ближайшее здание — прямо к югу, примерно в двадцати пяти ярдах от него. «Целые фрукты» — ещё ярдах в тридцати, юго-западнее, за меньшим строением, на котором огромными блоковыми буквами выведено слово «ОФИСЫ». Он не видит названия того здания, у которого собирается укрыться: к нему обращён боковой фасад, а слово или слова, как и на других постройках, нанесены на фронтонной стене.
Помня о коварной опоре под ногами — и о том, что даже тёмная фигура на тёмном фоне скорее привлечёт внимание, если она несётся бегом, — Майкл выходит из-под деревьев и быстрым, но осторожным шагом направляется к безымянному зданию, пригнувшись и боясь крика узнавания. Он достигает стены незамеченным и прижимается к ней спиной — в десяти футах от угла, вне поля зрения сгрудившихся мужчин.
В идеале у него было бы время потренироваться с винтовкой, изучить её причуды. У него большой опыт с AR-15, но у каждого оружия свой характер. Точность в какой-то степени зависит от интимного знания той вещи, с которой работаешь.
Даже подойдя ближе, он не слышит голосов: дождь шипит, шлёпает, плюхается, бренчит и тарахтит — ветра почти нет. Глухой звон его натруженного сердца гонит кровь по десяткам миль артерий, артериол, капилляров, венул и вен — изумительная конструкция, на фоне которой добавленные в клетки нанотехнологии, составляющие его теневого двойника, выглядят лишь довеском для удобства, вроде того как поставить в Tesla коврики WeatherTech.
Он осторожно подбирается к углу и смотрит в сторону «Целых фруктов». Пятеро по-прежнему стоят тесной кучкой — тем легче им получить своё по справедливости здесь и сейчас, а не вне времени.
Короткий спор
— … прострелите сучке колени. Выстрел в лицо оставьте мне. Я это заслужил, — подытоживает Алим.
Джейсон, Хаким и Карлайл с этим согласны, а у Кубы есть возражение:
— А если мы возьмём Нину так, что стрелять в неё не придётся?
— Это её выбор, — говорит Алим.
— Тогда и к выстрелу в лицо можно не переходить сразу.
— Кажется, я понял, к чему ты клонишь, — говорит Джейсон.
— После всего гемора, что эта сучка нам устроила, ей должно достаться больше, чем просто сорокпятка в морду, — говорит Куба.
Карлайл, будучи Карлайлом, заявляет:
— Ежели та сотня была её, то у неё, небось, не больше ещё одной. В том голубом клоповнике, где она живёт, ковыряясь с налогами для прачечных и маникюрных салонов, у неё нет и половины того, что нужно, чтобы заплатить мне за то дерьмо, через которое она нас протащила.
— Брат, — говорит Хаким, — только тупые филистимляне думают, что деньги — единственное, от чего вращается мир.
Нетерпимый к географическим предрассудкам кореша, Карлайл говорит:
— Ты о чём, Хаким? Люди в Филадельфии ничуть не тупее, чем где угодно.
Куба поясняет, что его беспокоит:
— Мы с Алимом по дороге сошлись в одном: для него она больше ничего не значит…
— И никогда не значила, — врезается Алим, чтобы ни у кого здесь не возникло мысли, будто он позволил бы какой-то женщине значить для него больше, чем источник сексуального удовлетворения. — Она всегда была просто первосортной дыркой.
— Такая баба, как она, делает из такого пацана, как Джон, лоха, каким он стал теперь, — продолжает Куба. — Её надо научить, что она натворила. Кто не хочет её учить — у того с головой не всё в порядке.
Джейсон задумчиво кивает, стряхивая дождь с козырька капюшона:
— Мы о том, чтобы пустить её по кругу?
— Зная Кубу, — говорит Хаким, — мы, походу, не о том, чтобы читать ей назидательные места из Библии.
Как бы ни хотелось Алиму просто прикончить Нину и её сопляка, чтобы перестать о них думать и наконец жить дальше, он опасается идти на попятную после обещания: дать Кубе не только попользоваться ею, но и сломать её. Куба — его главный кореш, они крепко связаны, но это не значит, что у Кубы нет потенциала стать следующим Антуаном. Когда ему чего-то очень хочется, он давит на Алима так, как не должен бы, и, может, Алим слишком часто потакал ему из братской привязанности. Исправлять это лучше потом, в другие дни, а не здесь, в этом странном месте, где всех накрутило то, что произошло. Им нужно сбросить напряжение и снова почувствовать себя крутыми, почувствовать силу.
— То здание, «Сидр и сок», сухое, — говорит Джейсон. — Нормальное место потусить, если у тебя есть такая горячая штучка, как Нина.
— До того, как Модин и Линкольн сюда доберутся, ещё часы — после часа ночи, — замечает Хаким. — Если Нины не будет, чтобы с ней поиграться, как нам время тянуть, не сделав того, о чём потом пожалеем?
— Сначала, — говорит Алим, уступая, — надо взять сучку так, чтобы без лишних дырок. Хаким, Карлайл — обойдите дальний конец, перекройте ту здоровенную открытую дверь, как я сказал. Джейсон, Куба и я — заходим отсюда.
И тут лицо Джейсона вываливается из капюшона. Поскольку звук выстрела приходит долей секунды позже
