class="p">— Как идет наблюдение за Михой? — спросила она. — Продвинулись хоть на шаг?
Сватек промолчал.
— Значит, у вас на него ничего нет.
— Тип ничем себя не выдает.
— Время уходит.
— Я знаю.
Ивона кивнула Хогарту.
— Мы продолжаем работать.
— Как хочешь.
Сватек застегнул молнию на куртке.
— Но я ничего об этом не знаю, и этот адрес ты получила не от меня. Мне пора, у нас дел невпроворот.
Он развернулся и ушел.
Хогарт остался с Ивоной у балюстрады; они изучали документы. Антонину Ломегу, как и Михе, было тридцать три года. Он жил в старом доме в Жижкове, бывшем бедняцком районе Праги.
Они знали его адрес, номер его одиннадцатилетнего «Пежо» и номер домашнего телефона, но аппарат молчал — то ли был выдернут из розетки, то ли отключен. Согласно полицейскому досье, Ломег работал на рыбном рынке. Если повезет, они застанут его там.
Пока Хогарт вел машину к рынку, Ивона сидела на пассажирском сиденье и говорила по мобильному. Поскольку наблюдение Новачека до сих пор ничего не дало, а теперь они даже от Сватека ничего не узнают, она позвонила брату. Возможно, Ондрей тоже сможет приставить своих людей к Михе. Сейчас было важно не выпускать парня из виду.
Хогарт припарковал машину к югу от Карловой площади, перед неприметным трехэтажным зданием с бежевым фасадом. Он еще помнил так называемый Фаустов дом, где побывал много лет назад. Теперь там размещалась лаборатория анализа крови, но в шестнадцатом веке здесь, по преданию, алхимики пытались получить золото.
Это прошлое, вероятно, и принесло дому славу бывшего жилища доктора Фауста, продавшего душу дьяволу. Они сами охотились за человеком, который тоже переступил черту, перед которой отступало большинство людей, и с каждым новым убийством все глубже измерял бездну собственной души.
Они вышли из машины.
— Вон там, наверху, на углу дома, кстати, додзё Ондрея, а под ним его книжная лавка, — сказала Ивона.
Хогарт коротко взглянул в ту сторону. Магазин состоял всего лишь из двери с опущенной рольставней и витрины, за которой теснилось несколько книжных стоек. Над входной дверью значилось: «Хидзагасира».
— Хидзагасира — это удар коленом в каратэ, — пояснила Ивона. — Идемте.
На противоположной стороне улицы раскинулось широкое пространство Карловой площади. Обрамленное деревьями, оно казалось парком, но первое впечатление обманывало. За живыми изгородями, там, где когда-то был скотный рынок, теперь располагался рыбный, овощной и зерновой рынок.
Снова начался дождь, но множество людей с сумками теснилось под навесами лавок. Над площадью разносились крики продавцов, пытавшихся сбыть последние товары. Клаустрофобией в такой толчее лучше было не страдать.
Хогарт и Ивона протискивались между палатками с пластиковыми тентами. Над прилавками висел едкий рыбный запах, от которого у Хогарта переворачивался желудок. Он ничего не имел против лосося или форели — пока ему не приходилось их есть, — но здесь на него пялились уложенные на лед омары, угри и кальмары.
Ивона расспросила нескольких продавцов о рыбном прилавке Пелепкова; через четверть часа они нашли его в дальнем конце рынка. Пелепков, мужчина лет пятидесяти в водолазке, доставал Хогарту только до плеча, зато весил наверняка килограммов сто десять. Широкие подтяжки удерживали пояс брюк почти у самой груди.
Его мясистые руки как раз заворачивали лосося в упаковочную бумагу. Когда покупательница с корзиной ушла, Ивона подошла к прилавку.
— Вы говорите по-немецки? — спросила она.
Пелепков пожал плечами.
— Не очень.
— Антонин Ломег здесь?
— Из полиции? — Пелепков кивком указал на нее и Хогарта.
— Нет, мы не из полиции. Ломег здесь?
— Опять чего натворил, а?
— Нет, ничего он не натворил, — вмешался Хогарт.
Он положил на засаленный прилавок купюру в тысячу крон.
— Мы просто хотели бы перекинуться с Антонином парой слов.
Пелепков вытер руки о фартук и сгреб банкноту.
— Маленький засранец работает тут только утром. Сегодня не пришел. Рынок еще две недели открыт, потом закрывается.
Он вытянул нос кверху.
— Чуете? Ночью снег будет. Люди покупают как сумасшедшие. Я один, Ломега нет!
Пока Пелепков отвернулся, чтобы обслужить новых покупателей, Ивона перешла на чешский и еще долго с ним разговаривала. Беседа заняла добрых десять минут.
Пелепков говорил, принимал заказы, заворачивал рыбу, выдавал сдачу, а в промежутках снова и снова громко расхваливал товар. Когда Ивона попрощалась, он попросил ее подождать еще минуту. Затем положил на два куска хлеба жареного лосося, сунул каждый в бумажный пакет и вручил Хогарту.
Хогарт уставился на рыбу, от которой на холоде шел пар. Лосось пах, в общем-то, не так уж плохо, но жир уже проступал сквозь бумагу. Он поблагодарил.
Пелепков ухмыльнулся.
— Не проблема. Австрия красиво, Вена супер!
Он поднял оба больших пальца, прежде чем снова повернуться к новым покупателям.
— Невероятно, — вырвалось у Хогарта.
Ивона улыбнулась.
— Он ваш поклонник. У вас нет выбора: придется попробовать бутерброд с лососем.
Губы Хогарта беззвучно, но предельно ясно сложились в слова:
Я ненавижу рыбу!
Она забрала у него один пакет.
— Идемте.
Пока они пробирались к машине, между ними протиснулся мальчишка с всклокоченными волосами, едва старше девяти. Хогарт почувствовал, как кто-то слегка дернул его за пальто. Молниеносным движением он успел схватить мальчишку за предплечье.
Карманник уже пошарил в кармане пальто, но ничего не нашел. В следующую секунду Хогарта пронзила резкая боль: паршивец ударил его по голени и принялся громко ругаться.
Вместо того чтобы отпустить мальчишку, Хогарт протянул ему пакет с рыбным бутербродом.
— На, бери и проваливай, — сказал он по-чешски.
Мальчишка умолк. Хогарт и глазом моргнуть не успел, как сорванец исчез вместе с пакетом.
— На рынке полно карманников. Надо было вас предупредить, — сказала Ивона.
— Лучше расскажите, о чем с вами говорил Пелепков.
— Ломег работает на рынке нелегально, три раза в неделю по утрам, чтобы платить за квартиру, — сказала она, жуя свой бутерброд с лососем. — Но Пелепков говорит, тот уже несколько дней как сквозь землю провалился. Вообще-то сегодня он должен был быть здесь: в последние недели перед закрытием у торговцев самый разгар. Но он не пришел. Пелепков несколько раз пытался дозвониться до Ломега, но ни разу его не застал.
— Он залег на дно, — сказал Хогарт. — Я бы сделал то же самое.
— Похоже.
— Что он еще рассказал?
— Отец Ломега бросил его мать, когда она еще была
