не гнал его, разве что иногда. Михаил был единственным, кто не смеялся над Васькой, не обзывал. Мог даже перекинуться с ним парой слов, спросить, как дела, выслушать ответ, кивнуть. А Ваське большего и не надо. Он привязался к Михаилу, потому что ему очень нужно быть хоть к кому-то привязанным, как собаке.
Никто не любил Ваську. И он в ответ никого не любил.
К деревенским дурачкам всегда относились снисходительно, подшучивали, но не обижали. Но Васька не совсем дурачок, он просто странный: болтливый, прямой – нес ерунду не думая. В Заболотье говорили: «Что у дурака на уме, то у Васьки на языке». За необдуманные слова ему не раз доставалось: то водой обольют, а то и, хоть и редко, кулаком по лицу.
Кличка Помело привязалась к Ваське глупо, но сразу и накрепко. Ему было четырнадцать, когда он пристал к баб Дуне, что шла в магазин за «Чайным» печеньем.
– Слыхали, хлеб теперь варгают из голубей? – выскочил он перед ней на тропинку. – А молоко теперь только верблюжье. И пряники не грабастайте, их все хают – в них мышиные хвосты.
Баб Дуня хохотнула:
– Мели, Емеля, твоя неделя!
Васька не останавливался:
– Вы обумляете, что вместо сахара теперь соль скидают? А вместо соли – песок из реки.
В магазин за баб Дуней зашел, там продолжил:
– В конфетах шоколадных – яд. Вместо водки воду ливают из колодца. Там уже и воды не осталось, так что водка скоро ссякнется.
Баб Дуня устала от Васьки, махнула на него рукой, будто назойливую муху отгоняя, на весь магазин крикнула:
– Ну и помело же ты!
Все, кто был в магазине, засмеялись. Нинка Петрова по прилавку ладонью шлепнула:
– И впрямь помело!
Так и разнеслось по Заболотью, так и пошло: Васька-Помело, помело этот наш Васька.
Васькина мама, Валентина Ивановна, так расстроилась из-за этой клички, что неделю с кровати не вставала, все стонала и компрессы холодные на голову себе клала.
Она еще в четыре Васькиных года поняла, что с сыном что-то не так: слишком шумный, слишком говорливый, слишком его много. Он заполнял собой весь дом, каждый угол гудел от него, стекла в окнах звенели от его криков. Едва просыпаясь, Васька начинал говорить-говорить-говорить без конца, умолкал лишь во сне. И то в дремоте бормотал бессвязное, неразборчивое.
Васька не разделял своих и чужих. Нет, он знал – это мама, это папа, но мог оставить их, уйти за незнакомой женщиной или мужчиной, которые ему понравились. Улыбнулись, например. Он мог рассказать все, что происходило у них дома, первому встречному: «А мама сегодня папу дураком охаяла. А папа маме чуть по голове не торнул, но она не мешкала и вышаркнулась из дому. А у нас курица окочурилась, но мама не разрешила ее похоронить и сварганила из нее суп». Поначалу это казалось смешным, можно было отмахнуться, пошутить про детские фантазии, но к семи Васькиным годам выросло в проблему. Мальчик уже большой – не отшутишься, что не понимает что говорит. Разве приятно, когда вся деревня знает, что ты поругалась с мужем и заперла его в туалете, пока он не извинился?
С детьми у Васьки тоже не получалось дружить, из-за этого Валентина Ивановна переживала больше всего. «Пусть взрослые не принимают, но сверстники-то должны понять», – думала она, но сверстники сторонились мальчика. Он лез со своими правилами во все игры, даже в те, в которые его не звали, кричал на тех, кто его не слушал. Дети избегали Ваську, но он доставал их везде. Врывался с криками:
– Ага! Вот вы где сгоношились! Будем с вами в жмурки играть!
В жмурки, догонялки, вышибалы и даже прятки Васька играл грубо, не понимая, что причиняет другим боль. Мог схватить – силы у него было побольше, чем у некоторых взрослых, мог разбежаться и толкнуть, мог специально врезаться кому-нибудь в лоб, заявив, что они теперь бараны.
Валентина Ивановна считала себя виноватой в том, что Васька такой. Это она не сумела родить его нормально, не тужилась как следует, не дышала, как того требовала акушерка. Врачам пришлось тащить ребенка щипцами, вот и повредили ему что-то в голове. Можно было бы поехать в Вологду, показать специалистам, узнать, что с Васькой, но Валентина Ивановна боялась: вдруг ей скажут, что у сына страшная, неизлечимая болезнь. И как потом с этим жить? А так у нее оставалась надежда, что все рассосется, перемелется, мальчик вырастет и успокоится, станет нормальным, как все.
Когда у Васькиного отца остановилось сердце – инфаркт, врачи из Белозерска не успели приехать, – Валентина Ивановна стала еще больше бояться за сына, ведь когда-то умрет и она, как тогда Васька останется один? Некому будет его защитить. Некому крикнуть Васькиному обидчику: «А ну отойди от него!» Некому сходить и разобраться, кто сыночку по лицу двинул. Ваську и сейчас-то обижают, а как не станет Валентины Ивановны, и вовсе зашибут.
Но не зашибли.
С годами Васька успокоился, стал не таким крикливым, не таким громким – почти так, как представляла Валентина Ивановна. Но доверчивость и говорливость остались с ним. По привычке приставал со своей болтовней ко всем, по привычке же от него отмахивались, но по морде били реже.
То, что Заболотье отторгает его, Васька понял лишь после смерти матери. До того не замечал, не чувствовал, что не пришелся ни ко двору, ни к улице. Без Валентины Ивановны все чаще, все смелее стали звать его Помело, но он не обижался: ведь он и впрямь любил наговорить всякого, перенести историю из одной деревни в другую, по дороге растерять наполовину, заполнить своим или приплести чужое, рассказать сбивчиво, быстро, чтоб успеть. А люди насмехались: «Ну Помело!» Отворачивались, а Ваське поговорить хотелось, сесть вон хотя бы на крылечко, на закат посмотреть и обсудить урожай картошки, пропавшую корову, соседских детей – что угодно. Деревенские же сами разговоров не заводили и от Васькиных отмахивались: «Иди уже домой, Помело!»
Васька грустил, шел искать новые истории, подслушивать, собирать слухи и сплетни, рассовывать их по карманам, нес обратно людям, но в ответ получал одно: «Помело ты, Помело, иди отсюда».
Васька сел на кочку – чуть мокрая, вытянул ноги, сорвал сухую травинку, сунул меж зубов. Щурясь, посмотрел на небо: Михаил должен вот-вот пройти. Часов Васька не носил, умел определять время и без них – по солнцу, по ветру, по звездам и луне, по тому, как поют птицы, по ему только известным признакам. Знал
