пока Орландо держит пистолет наготове в правой руке.
Левой он разбирает сияющий крест, выдёргивая один фонарик из земли, а второй оставляет как памятник — пока не сядут батарейки. Перед уходом он ведёт лучом по фронтонным стенам шести строений, врезая картину в память, чтобы потом сочинить для Аланы историю, полную ярких деталей.
Покинув здания, он направляется на север, в сад. Его накрывает странное чувство — будто он выходит из сна, будто, если обернётся, увидит лишь край обрыва и за ним бездонную пропасть. То, что Алана читала ему вслух, сделало его восприимчивым к метафорам и символам; возможно, страх, что запомненная сцена была не настоящей, — лишь выражение его изумления: оказывается, он способен на милосердие во имя любви. А может, обрыв и пропасть — метафора той судьбы, что ждёт его, если он не сумеет объяснить своё спасение тем, кто поднимется и займёт освободившиеся места в руководстве банды. Вся эта метафорическая и символическая дребедень — штука хитрая: толкований множество, и они друг другу противоречат. Если бы он закончил школу, может, в такие моменты не путался бы так.
Свет, которым он нащупывает дорогу, одновременно показывает ему тело, лежащее лицом к небу в уборочном проезде. Рот и глаза распахнуты — Спидо ничего не говорит, ничего не видит. Вот и ночка.
Когда он добирается до Aviator, на котором ехал Масуд — и в котором Орландо сидел рядом с водителем, — тот стоит там, где заглох одновременно с остальными тремя внедорожниками. Передняя пассажирская дверь по-прежнему распахнута, как он её и оставил.
На сиденье лежит его iPhone — там, куда он швырнул его в отвращении, когда заорала «Macarena». Экран загорается. Он морщится, но танцевальная музыка не начинается. Заряда всего двадцать процентов.
Кем бы ни был тот стрелок, он оказался ещё и волшебником — не таким, как Мерлин со своими заклинаниями и формулами и не бродячим Гэндальфом, странствующим по всем землям Средиземья, — но техноволшебником, не менее могущественным, чем те, кто владеет настоящей магией. В историю, которую Орландо сейчас сочиняет — не для Аланы, а другую, для Антуана, — не войдёт ни слова о волшебнике со снайперской винтовкой.
Если телефон снова работает, возможно, и машина тоже — будто оба вышли из-под наложенного на них заклятия. Он обходит к водительской стороне и садится за руль. Ключ — в подстаканнике, туда его бросил Масуд, и, когда Орландо нажимает кнопку зажигания, мотор сразу заводится.
Он открывает контакты и звонит Антуану. До полуночи ещё час. Антуан раньше трёх ночи обычно не ложится. Он отвечает одним словом:
— Ага.
— Ты едешь в Диснейуорлд, — говорит Орландо. — Тебе надо со мной увидеться.
Антуан несколько секунд просто дышит в трубку, потом говорит:
— Ладно. Я тебя знаю.
Орландо сообщает ему номер одноразового телефона и кладёт трубку. Достаёт аппарат из консольного ящика. Тот звонит чуть больше чем через минуту после включения — как раз достаточно, чтобы Антуан успел найти у себя свою одноразку.
— Чё такое?
— Алим собирался тебя завалить.
— Это что за херня?
— Не херня. Правда. Послезавтра.
— Ты же Алима человек.
— Уже нет. Алим мёртв.
Антуан молчит.
— Так что теперь тебя не завалят.
После паузы Антуан говорит:
— Ты меня разводишь.
— Не развожу, брат.
— Тогда как оно было, по-твоему?
— Алим пытается забрать у Нины её пацана. Хотел втереть его в нашу тему, поставить на движ.
— Этот пацан, блядь, как из церковного хора, в банде таким доверять нельзя.
— Согласен, — говорит Орландо. — Ну и Нина с пацаном рвут когти. Только её тачка уже была помечена. Алим собирает отряд, догоняет её.
— Какой отряд?
— Он, Куба, ещё три внедорожника, да шесть наших пацанов.
— И всё ради этого хориста. Алим совсем фокус потерял.
— Согласен, — говорит Орландо. — Личное у него мозги от бизнеса утащило.
— Я это давно говорил.
— Ну и гоним эту суку до округа Сан-Диего. Она прячется в огромном старом мёртвом саду.
— В каком мёртвом?
— Яблоневом. Тысяча акров, не знаю, одни мёртвые деревья да разваленные старые здания.
— Это уже странно, брат.
— Дальше ещё страннее. Оказалось, она нам ловушку устроила. Мы заходим — по нам с шести сторон открывают огонь, кругом одни бандюки.
— «Бладс»? «Крипс»? С кем мы, нахрен, воюем?
— Да хрен поймёшь. Может, какие-нибудь усачи. MS-13. Банда 18-й улицы. Кто их знает? Дождь, темно, никто ни в цветах, ни в дюрагах. Один по-испански орал — и всё. Войны не будет, если мы даже не знаем, с кем.
— Нам война не нужна.
— Прибыль убивает, — соглашается Орландо.
— Кто полёг рядом с Алимом?
— Куба, Хаким, Карлайл, Джейсон, Спидо. Мой главный кореш, Масуд.
— Господи. Все Алима тузы — кроме тебя.
— Я ему больше не тузовый кореш. Я завалил этого трусливого засранца.
Антуан не поспевает за рассказом:
— Кого ты завалил?
— Мы заходим, а Алим — сзади плетётся.
— Это неправильно.
— Вот именно. Он же должен быть волчарой. Стрельба начинается, наши пацаны валятся как утки, а он разворачивается и бежит. Я его хватаю, мы должны отвечать огнём, а он мне в морду — и вырывается, опять бежать собрался.
— Я всегда это про него знал, — заявляет Антуан.
— Меня перекрывает, брат. Моих пацанов рвут, а он спасает свою тощую жопу. Я за ним.
— А что ещё хороший человек сделает? — говорит Антуан.
— Ничего другого, — говорит Орландо. — Ну и я его валю. Стою над этим ублюдком — он мёртвый — и тут понимаю: вся стрельба стихла. Убивать больше некого, кроме меня.
— Так быстро.
— Блицкриг, брат. Я и свалил оттуда.
— Ты где сейчас?
— Домой еду.
— Нина где?
— Где-то там, где, по её мнению, никто не найдёт. Знаешь что?
— Что?
— Да насрать мне, куда она делась. Это Алима каша, не её. Как думаешь?
— Она мне никто, — соглашается Антуан. — Сейчас не до того, чтобы её искать и прессовать, когда у нас крыша на голову валится. Но прямо сейчас это не мне решать.
— Будет тебе — если мы сомкнёмся ради Масуда, Спидо и остальных. Надо сейчас сомкнуть ряды, сфокусироваться. Большинство наших давно знают, как должно быть: ты
