и должно быть, когда у Ромео в руках AR-15, а в сердце горит любовь. Семеро погибли, пытаясь помешать любви мужчины к женщине. Это эпос — на уровне лучших романов, где есть романтика, — и он уже не может дождаться, когда слепит из этого историю, от которой у Аланы распахнутся глаза.
Эта ночь — ночь серийных озарений, потому что теперь он понимает: если он расстреляет этих троих в спину, а потом каждому сделает контрольный выстрел — вторую пулю в голову, — он не сможет рассказать Алане о любви стрелка к Нине, вообще ничего. Байки, которыми он её очаровывает, — о странных и порой забавных поворотах его ежедневной работы по взысканию. Иногда там бывает убийство, но он никогда не сносил того, кто был бы великой романтической фигурой. Учитывая хамство и проблемы, которые некоторые девятиклассники доставляли Алане, она, возможно, даже потеплеет к рассказу о том, как он убил Джона, — но окаменеет, осознав, что он пристрелил и преданного, любящего стрелка, и его настоящую любовь, Нину. Если Орландо хочет отомстить за корешей и при этом разделить жизнь Аланы, пока она поднимается по лестнице образовательного истеблишмента к должностям, где будет распоряжаться многими миллионами долларов, он не смеет рассказывать ей о событиях этой ночи. Она неизбежно задумается, верит ли он по-настоящему в её любовь к нему и в свою любовь к ней; не настанет ли когда-нибудь — при каких-то ныне немыслимых обстоятельствах — момент, когда чувство долга перед корешами потребует от него убить собственную настоящую любовь. Такой трагедии никогда не случится. Орландо теперь — и навсегда — не способен на такую мерзость: она изменила его. Но ей не удастся вытеснить из памяти Орландо прежнего, того, каким он был до знакомства с ней. Подозрение. Подозрение отравляет отношения.
Но беда в том, что он не выносит мысли не поделиться с Аланой волнующей историей о романтическом стрелке, который в порыве страсти убил стольких, чтобы его настоящая любовь могла жить. Это будет лучшая история из тех, что он когда-либо рассказывал ей, — а она любит истории, всё-таки учитель английского. И вдруг ещё одно прозрение пронзает его восторгом: если он не убьёт этих троих, ради которых сейчас лежит в засаде, история, которую он потом расскажет Алане, будет ещё лучше, ещё более волнующей, — и она увидит, что Орландо и стрелок одного поля ягоды: два сияющих рыцаря, для которых любовь к женщине важнее всего остального, даже долга перед корешами.
Ох, но до чего же это противоречит кодексу — утилитарной этике, которая сформировала его жизнь в банде. Он может продолжать быть вышибалой и, без сомнения, по-прежнему будет наслаждаться работой, но если он не убьёт этих троих, он будет знать: он не всегда был верен гангстерскому символу веры. Пока он ждёт, пока слышит, как они приближаются, он лежит в мучении противоречивых эмоций, в терзании совести — и, не в последнюю очередь, в страхе: он не сможет объяснить новым хозяевам банды, почему один-единственный он выжил в яблоневом саду. Он прижимает пистолет плоско к сердцу. Рука стискивает оружие. Палец скользит с предохранительной скобы на спуск. Он выводит пистолет из-под дождевика. Убить или не убить. Мужчина, мальчик, женщина — проходят мимо, ничего не подозревая, подставляя спины под лёгкие мишени этому пятому среди четырёх трупов. И тут ему приходит в голову выход — ещё одно откровение, — и он смотрит, как они идут к «Сидру и соку», как проходят дальше, к ближайшему ряду мёртвых яблонь, как исчезают в ночи и дожде.
Он не был верен гангстерскому символу веры. Он оставил корешей неотомщёнными. Он может с этим жить.
Наступает миг, когда всё замирает и созревает
Пробираясь через сад и не рискуя включать фонарик, они замечают: дождь прекращается, но ветер ещё какое-то время вздыхает. Деревья гремят голыми ветвями, как сухие кости, будто ливень их и не мочил.
Майкл ведёт Джона и Нину, которая всё ещё чуть прихрамывает, через бурлящие потоки в водоотводной канаве, где вода уходит в водопропускную трубу. Дорога темна и пуста, и кажется, будто они — единственные люди на свете.
Единственный оставшийся бандит так и не набрасывается на них. Может быть, его отправили в город звать подмогу ещё до того, как началась стрельба.
Там, где тело Масуда ещё недавно отмечала часть его дождевика, набитая воздухом и вздутая над несущейся водой, теперь нет никаких следов. Возможно, дождевик сдулся, и он лежит там, ожидая, когда спадёт разлив и его откроет, — а может, его унесло дальше на юг.
Bentley стоит у шоссе там, где Майкл его оставил, — такой ладный и такой невероятный здесь, что его можно принять за мираж. Они мокрые и в грязи, но не важно, что они извозят салон: даже Bentley — всего лишь автомобиль.
Джон забирается на заднее сиденье вместе с дорожной сумкой, в которой почти четыреста тысяч долларов, и бессильно оседает на коже — под ней лежат ещё миллионы. Выглянув к Майклу, мальчик спрашивает:
— Всё кончилось?
— Да. Эта часть закончилась.
— Это было самое худшее?
— Надеюсь.
Мальчик пожимает плечами.
— Ну, увидим.
Когда Майкл оставляет мальчику винтовку, закрывает дверь и оборачивается, Нина уже рядом — хотя он думал, что она пошла к пассажирской стороне седана. Она обнимает его, прижимая голову к его груди. Он обнимает её в ответ, и они стоят в молчании. Наступает миг, когда всё замирает; возможно, происходит нечто, чего он не предвидел, но что готов принять.
У занятой пчелы нет времени для печали
Под дождём — а потом уже без дождя, под бездождевым ветром — а потом и без ветра — Орландо Фиск лежит среди мёртвых. Он берёт паузу, чтобы продумать своё положение. И ещё он хочет убедиться, что те, кого он не сумел убить, давно ушли, что у него нет шанса столкнуться со стрелком и получить пулю. Пока он отдыхает в обществе мёртвых, на Орландо нисходит приятное спокойствие: здесь и сейчас никто не способен ни на обман, ни на насилие. И всё же засыпать среди них он не хочет.
Через двадцать шесть минут — по его цифровым часам — он поднимается, осторожно выбираясь из-под прикрытого телами месива вокруг. У стрелка нет причины задерживаться с женщиной и мальчиком. Он увёз их на той машине, на которой приехал. И всё-таки
