гибели моего сына.
Он глубоко вдохнул и продолжил — теперь с оттенком почти сочувственной усталости в голосе:
— Но всё, что ты думаешь, — ошибка, Курт. Во-первых: я не убивал Франца. Это был несчастный случай, и мне горько это осознавать. Во-вторых: я знаю, что у тебя была связь с моей женой. В-третьих: я с самого начала знал, что ты не убивал фон Зеттлера. В-четвёртых — и это, вероятно, твоя главная ошибка, — я знаю, что ты не способен убить двоих: ни меня, ни Эвелин. Но, пожалуйста — убеди меня в обратном. Нажми на курок.
Фридрих почувствовал еле уловимую дрожь у своего лба. Рука Шоллера тряслась.
Впервые за всю свою жизнь — насколько он себя помнил — Фридрих почувствовал страх. Не тот расчётливый страх, который он умел использовать как инструмент, — настоящий. Он был далеко не так уверен в себе, как хотел казаться. Шоллер был не в себе, а человек в таком состоянии непредсказуем — вне зависимости от того, что привело его к этому краю.
Шоллер прервал его мысли — тихо, почти шипя:
— Да, Фридрих фон Кайпен. Ты прав. Как бы сильно я этого ни хотел — я не могу убить человека. Даже такого, как ты. Но кое-что другое я могу. Я позабочусь о том, чтобы ты вместе со своим братством рухнул. Прямо сейчас.
Он на мгновение умолк, потом добавил:
— Я уберу оружие от твоего лба и отступлю на шаг. Ты медленно встанешь и спустишься ко мне. Я не стану тебя убивать, Фридрих фон Кайпен, — но я на время выведу тебя из игры. Достаточно, чтобы уехать беспрепятственно. А теперь — иди.
Резким движением пистолет оторвался ото лба Фридриха.
В следующий миг ночной воздух разорвал оглушительный выстрел.
Инстинктивно Фридрих рухнул назад, на доски веранды. «Он выстрелил в меня», — мелькнуло в голове, пока он падал, — и, не осознавая этого, Фридрих фон Кайпен издал протяжный крик, не похожий на человеческий голос. Он не слышал приближающихся шагов. Лишь когда чья-то рука стиснула его плечо и взволнованный голос произнёс:
— Господин фон Кайпен? С вами всё в порядке?
разум начал медленно возвращаться к нему.
Ошеломлённо он уставился в лицо, нависшее над ним — казавшееся неестественно крупным на фоне тёмного неба. Это были не стылые глаза Курта Шоллера. Это были глаза солдата. Одного из его людей.
— Да, всё в порядке. Благодарю, — ответил он и ухватился за протянутую руку, поднимаясь.
У подножия ступеней, на пыльной земле, лежало скорчившееся тело Курта Шоллера. Второй солдат опустился рядом на корточки и возился с его рубашкой. Потом поднял взгляд на Фридриха:
— Он мёртв.
Фридрих медленно спустился по ступеням. Взгляд его был неподвижен, прикован к мёртвому адвокату.
Свинья, — подумал он. Я испугался. Ты выставил меня посмешищем перед моими людьми.
Он протянул руку в сторону, не глядя на солдата:
— Дайте мне ваш пистолет.
Тот не колебался ни секунды — вытащил оружие и вложил в ладонь Фридриха. Фридрих снял его с предохранителя. Прицелился в труп. И громко — так, чтобы услышали оба солдата, — произнёс:
— Свинья.
Затем выпустил в безжизненное тело весь магазин.
Глава 45.
12 октября 1979 года — Кимберли.
Герман поставил кофейную чашку на блюдце и уставился в кухонное окно — не глядя по-настоящему, не видя ничего по ту сторону стекла.
Взгляд его, словно против воли, задержался на мутных потёках, которые в свете почти горизонтально падавшего солнца чётко проступали на стекле. Как и прежде — сотни, тысячи раз прежде, — мысли сами собой унеслись назад, на мгновение задержавшись на образе маленького, худощавого мальчика. Мальчик обращался к отцу — умоляющим, захлёбывающимся от слёз голосом.
И как всегда, Герман с усилием вырвал себя из этой картины — прежде чем…
С влажными глазами он сделал ещё один глоток из большой чашки и мысленно порадовался, что в доме тихо. Что он один.
Фридрих фон Кайпен редко задерживался в постели дольше семи утра. Когда Герман спускался около восьми, отец, как правило, уже покидал дом. Те редкие случаи, когда они всё же оказывались за столом вместе, неизменно заканчивались ссорой. Повод всегда был пустяковым — и чаще всего именно Герман вспыхивал в ответ на какое-нибудь безобидное замечание Фридриха, сам же и провоцируя конфликт.
Из раздумий его вырвал Ханс: вошёл на кухню и сообщил, что отец желает видеть его в кабинете.
— Скажи ему, что я сейчас приду, — ответил Герман ровным, почти безразличным голосом. — Хочу сначала немного подышать свежим воздухом.
— Нет, Герман. Отец сказал — немедленно.
Помедлив самую малость, Герман всё же решил подчиниться. В конце концов, сегодня тот самый день. Или новое ружьё, или пистолет, или лошадь.
Фридрих фон Кайпен сидел за письменным столом и с нарочитой поспешностью поднялся, едва Герман переступил порог. Шагнул навстречу с протянутой рукой.
— Сын. Поздравляю с двадцать первым днём рождения.
Они пожали друг другу руки. Фридрих похлопал его по плечу. Торжественная серьёзность, которую отец напустил на себя, плохо вязалась с поводом для встречи. Герман скользнул взглядом по комнате — в поисках нового, свежесмазанного снайперского ружья. Но комната выглядела как обычно.
Значит, всё-таки лошадь.
Однако, когда отец встал перед ним с видом человека, готовящегося произнести речь, Герману впервые пришло в голову, что в этот раз, быть может, всё иначе. Впрочем, непроницаемое выражение лица Фридриха фон Кайпена тут же заставило его усомниться в этой мысли.
— Мой сын, сегодня совершенно особенный день, — произнёс отец с той весомой медлительностью, которую он, видимо, принимал за торжественность. — Мы отмечаем твой двадцать первый день рождения. Время мальчишеских подарков закончилось — как и время беспутной жизни. С сегодняшнего дня я лично начну готовить тебя к твоей будущей роли в Симонитском братстве. Ты будешь вовлечён в руководящие дела, станешь присутствовать на всех заседаниях — и я представлю тебя Симонитскому совету. Люди должны привыкнуть к тебе. Должны научиться принимать тебя как моего преемника. В честь этого дня — и как знак того, что намерения мои серьёзны, — я сегодня посвящу тебя в одну из величайших тайн братства. Следуй за мной.
Он прошёл мимо Германа и вышел из комнаты.
Герман был озадачен, однако последовал за ним. Они спустились по истёртой лестнице в подвал — один за другим, молча.
В детстве
