выучившего текст наизусть, но ещё не привыкшего его произносить вслух.
— После того как еврей совершил покушение на немецкого секретаря легации Эрнста фон Рата в Париже — это было восьмого ноября тридцать восьмого года, — фон Рат на следующий день скончался от ран. Геббельс воспользовался этим: в своей речи перед гауляйтерами он дал понять, что стихийные вспышки народного гнева партия хоть и не организует, но и не станет пресекать. Гауляйтеры поняли этот почти прямой призыв — и через своих людей привели в действие СА.
— Под видом стихийного народного возмущения по всей Германии поджигали еврейские синагоги, разносили десятки тысяч еврейских магазинов, избивали и убивали людей. Мой отец в ту ночь — ту самую, которую потом назвали «Хрустальной», — был в первых рядах. Наутро он взял меня с собой на улицу. И с гордостью показывал, что они сделали с «еврейской сволочью».
Пауза.
— Мне было три года, Леонардо. Три года. И я видел разрушения, которые невозможно описать словами. Невообразимый ужас. Люди, забитые до смерти, лежали прямо на мостовой, в собственной крови. Битое стекло повсюду. Разгромленные витрины. Мародёрство. А потом…
Штренцлер умолк. Корсетти не произнёс ни звука — только смотрел.
— Из-под обломков разнесённого магазина выполз маленький мальчик. Примерно моего возраста, самое большее — четыре года. Лицо в крови. Он увидел нас, заплакал и, шатаясь, пошёл к моему отцу. С надеждой протянул к нему руки.
Штренцлер снова замолчал. Он несколько раз сглотнул. Корсетти осторожно накрыл своей ладонью его руки, неподвижно лежавшие рядом с бокалом. По лицу немецкого епископа медленно катилась одинокая слеза.
— Отец подождал, пока мальчик почти подошёл к нам вплотную. Затем вынул пистолет. Приставил дуло к голове ребёнка. И нажал на курок.
Голос Штренцлера не дрогнул — только стал тише, почти неслышимым.
— Я видел всё, Леонардо. До последней подробности. Я остолбенел от ужаса. Мой отец смеялся. Затем просто развернулся, оставил тело лежать на мостовой — и повёл меня дальше. Мы продолжили нашу прогулку.
— О, Господи… — вырвалось у Корсетти.
— С того дня я не мог выносить его прикосновений. В его присутствии у меня сводило живот, и несколько раз меня вырвало, едва он приближался. Когда отец понял, что происходит, он начал меня бить. Называл «другом евреев». Угрожал концлагерем. Я не знаю точно, сколько переломов у меня было за те несколько месяцев. Знаю только, что почти не было дня без боли.
— А твоя мать?
— У матери был знакомый, живший в Южной Африке. Его семья уже несколько поколений торговала там необработанными алмазами. Он приехал к нам незадолго до начала войны — в августе тридцать девятого. Только позже я понял, что мать каким-то образом сумела его известить и попросить о помощи.
Он пробыл у нас всего один день и попрощался в отсутствие отца. Перед самым отъездом мать вынесла ему пакет с моей одеждой — и сказала мне, что хочет, чтобы я уехал с этим человеком. Велела не задавать вопросов и делать всё, что она скажет. Сказала, что сама приедет через несколько дней.
Я ушёл с ним. На следующий день мы сели в Гамбурге на корабль.
Я никогда больше не видел мою мать. И ничего о ней не слышал.
Корсетти дождался, пока убедился, что Штренцлер закончил. Негромко спросил:
— Я понимаю, как тяжело тебе было рассказать об этом. Тот знакомый твоей матери — он хорошо обращался с тобой?
Штренцлер кивнул.
— Да. Он был человеком Божьим.
— Священник?
— Нет, официального сана у него не было. Но он строго следовал Слову Божьему и воспитывал меня в христианском духе.
— Где именно…
Штренцлер чуть качнул рукой — мягко, но твёрдо.
— Нет. Пожалуйста, пойми: я сейчас не могу говорить об этом дальше. Я только что рассказал тебе о себе больше, чем когда-либо рассчитывал. Я чувствую, что этот разговор приносит мне пользу — очищает, как исповедь. И я знаю, что это угодно Богу, если я доверяюсь тебе. Но это отнимает много сил.
Леонардо Корсетти понимающе кивнул. История словно тенью легла на его собственные мысли. А каково же было самому Курту — нести это в себе все эти годы?
— Скоро, Леонардо, — тихо сказал Штренцлер. — Скоро ты узнаешь всё.
Глава 47.
4 сентября 1986 года — Ардеа.
Дом на Виа Аква Солфа принадлежал состоятельному римскому предпринимателю. Сюда, в сорока километрах от города, он уезжал, когда хотел отдохнуть от суеты и давления столичной жизни. Дом был просторным, тихим, окружённым садом — именно таким, каким и должно быть место, куда приезжают за покоем.
Время от времени здесь собирались мужчины. Неприметные, в свободной одежде для отдыха, они приезжали на нескольких машинах. Сначала их было четверо. Потом больше. Теперь — тринадцать.
Для соседей всё выглядело просто: хозяин изредка приглашал друзей из города. Может быть, деловые партнёры, обсуждающие контракты в непринуждённой обстановке. Может быть, компания немолодых мужчин, которые по вечерам режутся в карты и смеются над сальными анекдотами. Поводов для жалоб не было никаких.
Встречи проходили тихо. В редкие моменты, когда кто-нибудь из гостей задерживался снаружи достаточно долго, чтобы сосед успел выбежать поздороваться, тот неизменно отвечал приветливо. Смущало, пожалуй, лишь одно: шляпы, которые мужчины надвигали низко на лоб — так низко, что рассмотреть лицо под полями не представлялось возможным. Но, вероятно, это была просто причуда какого-то странного мужского клуба.
Эти богатые городские…
Тринадцать мужчин расположились в мягких креслах и на глубоких диванах большой гостиной, держа в руках пузатые бокалы с коньяком. Хозяин время от времени появлялся в дверях — осведомлялся о напитках, ставил на стол закуски — и снова исчезал. В разговоре он участия не принимал.
Один из мужчин поднялся. Комната тут же смолкла.
— Всё развивается превосходно. S1 оказался прав во всех своих прогнозах до единого. Мой отчёт, вероятно, уже поступил к нему, и я убеждён, что он весьма доволен ходом событий. По последним сведениям, на нашей следующей встрече в октябре число участников возрастёт до семнадцати. Следующая фаза запущена.
Глава 48.
11 сентября 1986 года — Ватикан.
Почти каждую неделю — неизменно, как литургический календарь, — после немецкоязычной мессы, которую кардинал Фабер служил в небольшой часовне в стенах Кампо Санто с четверти восьмого до без малого восьми утра, двое находили повод поговорить. Разговоры эти давно стали ритуалом:
