— жёлтый, украшенный голубыми колечками.
— Синекольчатый осьминог. Уж-жасно ядовитый.
Учитель снова стал рассматривать Серёжины рисунки.
— А что если всех этих друзей совместить? — задумчиво пробормотал он.
И вот на бумаге появился удивительный зверь. У него было четыре обезьяньи лапы и четыре паучьи. А хвостов — три. Один закручивался, как у хамелеона. Два других, похоже, достались от мартышки и от змеи. На хамелеонистой голове торчал утконосовый клюв, из которого высовывалось змеиное жало. Вместо туловища красовалась камбала. В одной из лап чудище держало баночку с надписью «Яд», а в другой почему-то пирожок. Художник написал «Ядовитый клювоног», расписался и вручил картинку мальчику:
— Это тебе!
— На память? — уныло спросил Серёжа.
— Почему на память? — удивился создатель клювонога.
— Ну вы же меня не примете в школу. Я с заданием не справился.
— Отлично справился! Вон сколько животных нарисовал — и очень похоже. Оставь номер телефона, я тебе на днях позвоню, скажу, когда занятия начнутся.
Счастливый Серёжка прибежал домой, размахивая ядовитым клювоногом. Дома он подумал, не нарисовать ли осьминога, но потом взгляд его упал на кота Емельяна, который по-балетному вытянул ногу и с большим аппетитом её вылизывал.
— А попробую-ка лучше с натуры… — решил будущий зоохудожник и взялся за карандаши.
Вскоре с работы пришёл папа.
— Ну как, приняли? — сразу же спросил он.
— Да! Сказали, что я отлично справился.
— А я и не сомневался! Ты вообще здорово рисуешь, — радостно улыбнулся папа, подошёл к сыну и взглянул на листок. — Я только одного не понимаю: почему у нашего Емели восемь ног?
А. Гиваргизов
Действие «возбудина» и «соновита»
Папа считал, что детей надо воспитывать таблетками. Если дети бегают, шумят и не хотят ложиться спать, им надо давать «Соновит»; если грустят — «Негрустин»; если плохо учатся — «Мозговин»; если грубят — «Негрубин»; если не хотят рано утром вставать в школу — «Взбодрин» (внутримышечно).
— Серё-ё-ё-ё-ё-ёжа, — ласково сказал папа, присаживаясь со шприцем на краешек Серёжиной кровати, — пора вставать.
— Ещё минуточку, — сонно пробормотал Серёжа, повернулся к папе спиной и натянул на голову одеяло.
— Сейчас мы тебе поможем, — пообещал папа и сделал укол.
Серёжа вскочил, схватил три двухпудовые гири и побежал делать зарядку и обливаться холодной водой.
— В шко-о-о-о-олу! В шко-о-о-о-о-олу! В шко-о-о-о-олу! — весело напевал Серёжа, подбрасывая под душем гири.
А после зарядки и обливания Серёжа стал прыгать через стол, хватая на лету бутерброды с сыром и ветчиной, как чайка.
«Опять переборщил с дозировкой», — подумал папа и подсыпал в какао «Соновит».
Серёжа сел на стул и уснул. Через восемь часов он проснулся, но в школу, как всегда, опоздал. Даже к самому последнему уроку. И ему стало грустно.
В этом случае надо принимать «Негрустин».
Футбольные мячи уже были
Выбирая наказание, папа использовал опыт, накопленный родителями за три тысячи лет. Этот опыт был собран в книге: «О плохих поступках и хороших наказаниях».
— Ша, ша, ша, — бормотал папа, листая книгу. — А, вот — «Штаны порвал!»: в тринадцатом веке, в Китае, ребёнка за порванные штаны выгоняли из дома, потому что это считалось оскорблением дедушки императора.
Папа захлопнул книгу, снял очки и грустно посмотрел на Серёжу.
— Но ведь… — начал Серёжа.
— Тс-с-с-с-с-с-с-с, — перебил папа. — Не надо. Подойди ко мне, я тебя поцелую на прощание.
— Папа, но ведь у нас нет императора и мы не в Китае!
— Поэтому я тебя и не выгоняю навсегда, — сказал папа. — Через три часа приходи.
— Тогда ладно! — обрадовался Серёжа. — Я на велике пойду!
— Нет, — строго сказал папа. — В тринадцатом веке великов ещё не было.
— А что было? — спросил Серёжа.
— Думаю, что футбольные мячи уже были, — сказал папа.
Не чавкай
Папа считал, что детей должны воспитывать учителя.
— Не чавкай, — сказал папа Серёже, когда они сидели за столом и ели шашлык. — Тебе разве учителя в школе не говорят, что чавкать некрасиво?
— Нет, не говорят, — сказал Серёжа, продолжая чавкать.
— Ты ещё и обманываешь, позоришь своих учителей, — покачал головой папа. — Сейчас же принеси мне дневник.
И когда Серёжа принёс дневник, папа записал туда красной ручкой: «Уважаемые учителя! Ваш Гаврилов Серёжа громко чавкает за столом. Срочно зайдите к нему домой в субботу в 17.00».
В субботу учителя собрались у Серёжи, и папа сказал:
— Последнее время Гаврилов часто проявляет свою невоспитанность: прыгает на диване, вытирает нос рукавом, бросает как попало одежду! А в среду чавкал за столом! Если вы сегодня не примете меры, то уже завтра, я думаю, воспитанием вашего ученика будет заниматься милиция! Спасибо за внимание.
— А это родители должны! — вскочила молодая неопытная учительница по химии.
— Ну, теперь мне всё поня-я-ятно, — усмехнулся папа и строго посмотрел на учительницу по химии. — Какие учителя, такие и ученики. Воспитанный человек, когда хочет что-нибудь сказать, сначала поднимает руку. Садитесь.
Покрасневшая от стыда учительница по химии села на место. Она дала себе слово, что сразу же после собрания пойдёт в «Библио-Глобус» и купит книгу «Как себя вести в обществе».
— Все свободны, — сказал папа, включил телевизор и пошёл на кухню готовить люля-кебаб.
Лион Измайлов
Лукоморье
Когда я был мальчишкой и учился в пятом классе, нам задали на дом стихотворение «У лукоморья дуб зелёный».
А я его совсем не учил. Вернее, не совсем. Сначала я его учил, а потом уже совсем не учил. А Иван Иванович, наш учитель, как чувствовал это, — и именно меня вызвал в конце урока к доске.
И тут я понял, что надо тянуть время, тогда он, может быть, не успеет поставить двойку.
— Измайлов, — говорит Иван Иванович.
— Что? — спрашиваю я.
— Иди к доске.
— Кто, я?
— Ты Измайлов?
— Конечно, я Измайлов.
— Вот и иди к доске.
— А-а-а, — догадался я, — к доске. А я думал, вы перекличку делаете.
— Какая может быть перекличка в конце урока, иди к доске и рассказывай, что задано.
— А может, я
