как бы защищая папаню, — во всякой музыке можно что-то найти… для души.
— Можно, — сказала Ираида. — Можно и пойти. А это когда?
— Ну, когда я поправлюсь, я же сказал. Может быть, папаня — я попрошу его — что-нибудь персонально для кинозвезды сыграет.
Она улыбнулась.
— А… а если наш Феликс пойдет, ты не против, а?
— Против, — сказал я. — Хотя я к нему ничего себе отношусь.
— Категорически против?
— Просто против.
— Ну ладно. Я подумаю.
Через пару дней пришло еще одно письмо от мамы; я уже почти поправился. По-своему это письмо было похоже на предыдущее. Свои чисто рабочие новости она, естественно, не сообщала (не для нашего это уровня), а писала все то же: заботы, скучает, живы ли мы и здоровы, как и чем питаемся, успеваемость (моя, конечно!) в школе, очень скучает, целует, обнимает всех троих и каждого порознь, ждет не дождется встречи с нами, а мы с ней, а?
Папаня прочел нам с Митяем письмо дважды, потом сел часа на три писать ей ответ, кое-как справился, после велел (чтобы не показывать нам свое письмо) мне и Митяю написать маме по листочку индивидуальных писем; мы написали, и папаня все три письма запечатал в общий конверт. Не знаю уж, что именно написали Митяй и папаня по поводу того, как я их кормлю, но я коснулся в своем письме этой темы сам, бегло и скромно: мол, кормлю всех пристойно, не исхудали, суп едят ежедневно, но что, конечно же, все это выглядит похуже, чем из рук самой мамы Риты, приезжай скорее.
Еще через пару дней, когда доктор сказал, что я могу, готов и должен дальше овладевать знаниями, я снова начал ходить в школу, и мы с папаней договорились (это я напомнил, он же скромно молчал, не напоминал) о моем походе на его концерт в ДК им. Капранова. Тогда-то я и звонил Ираиде, но ничего не вышло, не пошла, и это оказалось очень и очень кстати (я говорил): в той ситуации, которой меня наградила (и очень неожиданно) жизнь, мне следовало быть абсолютно одному, а не с Ираидой под ручку. Кинозвезда вполне могла меня взять под ручку, а может, даже и положить свою нежную ручку на мое дальнее от нее плечо. Я не хочу сказать, что поведи она себя так, она бы мне что-то испортила или ухудшила, нет, просто произошедшее событие, этакий подарок судьбы, я должен был пережить один, совершенно один, абсолютно. Разве что, будь со мной Ираида, это событие вообще бы не произошло, а я не знаю, хорошо это было бы или плохо, но раз оно произошло, ему и следовало быть. Самое поразительное, что при всей его, этого события, внешней случайности, я абсолютно не считал его случайным, как когда-то, например, вовсе не считал случайным, что попал в тот пустой дом, где случайно же именно Региша забыла свою кассету, а я ее случайно нашел.
…Перед концертом папани я, как и положено, заварил ему вместо мамы Риты большой термос чаю и наделал бутербродов, по его просьбе побольше, в расчете и на меня, на мое с ним чаепитие. Словом, я подготовил его к концерту, но хотя он должен был оказаться в ДК раньше меня, раньше начала, поехали мы вместе. Папаня часто (да нет, пожалуй, всегда) являлся к концерту самым первым, раньше всех остальных музыкантов, певцов и звуковиков. Я думаю, если бы он не был руководителем ансамбля, а, скажем, просто саксофонистом, или трубачом, или играл на гитаре, он все равно бы приезжал первым, нет, вовсе не из боязни опоздать, а так же, как и теперь — в роли главного, — тихо посидеть в артистической уборной, выйти на пустую сцену и в пустой зал, пообвыкнуть, что ли, несмотря на то что на этой площадке он выступал не впервые, и даже вчера и позавчера.
Мы и в этот раз поехали с ним в ДК Капранова заранее: делов-то, сел на пятидесятый автобус и через двадцать минут мы уже на месте, и какое-то время я сидел в артистической один, пока он совершал свою прогулку по сцене и в зале. Постепенно начали собираться музыканты, все знали меня прекрасно, как и я их, все здоровались со мной явно дружелюбно и чуточку небрежно, «привет, Егор», а главная певица, как всегда, выудила для меня откуда-то шоколадную конфету и чмокнула меня в щеку. Каждый раз, когда она проявлялась обязательно так и никогда иначе, у меня пробегала мысль, что я вообще вырос на ее шоколаде. Разумеется, на папиных концертах я всегда мог найти себе местечко, ну, ошибусь, «сгонят», сяду на другое; я никогда не видел, чтобы на концертах папиного оркестра народу было битком набито. Но он, любя аккуратность и порядок, всегда заходил перед началом к администратору и брал для меня (или для нас: меня, Митяя и мамы) контрамарку, чтобы не было никаких неудобств, метаний и лишних движений: люди пришли слушать музыку.
На этот раз место мне досталось в партере, правда, с краю, но вполне удобное, нормальное: слышно было хорошо! Слушал я первое отделение почти механически, вполдуши: из-за характера музыки, из-за того, что папанину программу я всегда знал. Несколько оживал я лишь тогда, когда сталкивался с новым номером — песней, оркестровой балладой, но и тогда оживление мое проходило относительно быстро, это определялось тем, что характер музыки ансамбля в общем-то сохранялся, так как ансамбль такое или иное, но имел-таки, как говорится, свое лицо. Иногда возникала и тут же исчезала, заменяясь другой, простая мысль: а чего я здесь, собственно, сижу? Но подобную мысль на этот раз быстро сменило очевидное соображение: я сижу здесь для папани, которому тоскливо без мамы Риты, и ему так лучше, когда я еду с ним на концерт и он знает, сижу в зале и слушаю его ансамбль и его саксофон.
Первое отделение текло и текло себе: легкие и спокойные номера, потом чуть более энергичные (даже в стиле рок); сменялись вокалисты, «вспыхивали» аплодисменты в зале, не очень-то энергичные (разве что иногда), бывали всплески: прозвучит типично джазовый номер с хорошим соло трубы или барабанщика, и кто-нибудь в зале помоложе, этак лет за сорок, по старой джазовой привычке да и свиснет в знак одобрения, и снова все гладко, чинно и нежно-мелодично. Я сидел в общем-то в привычной атмосфере, как вдруг (помню, это был предпоследний номер до антракта), ведущая объявила новый блюз руководителя ансамбля Галкина под названием
