в клапан воздуховода, – вещал между тем Васисуалий. И вдруг заозирался: – А ну, есть тут кто с руками, чтоб показать?
Остановил взгляд на Лизе.
– А, так у нас же здесь Смелякова! Ты ж у нас с подойником, можно сказать, родилась. Тебе, значит, и карты в руки. Пожалте, фройлейн, окажите нам честь, покажите этим профанам, как надо доить коров.
Слегка поеживаясь под множеством устремленных на нее взглядов, Лиза взяла ведро и двинулась к ближайшей корове. Подойдя, похлопала ее по шее, шепнула что-то на ушко. Корова чуть посторонилась, дав ей место возле себя. Наклонившись, Лиза извлекла из ведра с водой полотенце, тщательно выжала его и обтерла соски. Потом захватила ближайший сосок в кулак, потянула вниз и чуть в сторону.
И внезапно струя молока ударила Васисуалию в клыкастую пасть. От неожиданности хряк зажмурился. Вокруг зазвучали сдавленные смешки. С белыми брызгами на бровях и щеках хряк смотрелся чрезвычайно комично.
Аня ожидала, что Васисуалий рассердится, ну хоть возмутится. Но он ничего такого. Фыркнул только и облизнулся.
Постепенно шепот и смешки стихли. Лиза молча и невозмутимо продолжала делать свое дело. Сдоив понемножку молока с каждого соска, на сей раз просто на пол («Сколько же добра зазря пропадает», – проворчал за Аниным плечом блондин в хайратнике), она показала ребятам, как правильно подсоединять молокоотсос к молокопроводу, как надеть на сосок черный резиновый стаканчик, как повернуть вакуумный кран и как аккуратно снять стаканчики после дойки, отключив сперва молокоотсос.
– А то вакуум будет тянуть в себя, ты к себе – так и сосок оторвать недолго, – пояснила она снисходительно.
Володя привстал на цыпочки, повернул кран и приложился к отверстию губами.
– Так тут же нет никакого вакуума! – разочарованно сказал он.
– Это потому, что система выключена, – объяснил Васисуалий. – На ферме сейчас перерыв. Иначе шум стоял бы такой, что невозможно вести занятие. Во время дойки из-за мотора, бывает, сам себя еле слышишь.
Из коровника они двинулись в свинарник, где Васисуалий сразу оживился. Да и ему там, судя по всему, были рады. Многие свиньи при виде него вскакивали, подбегали к дверцам своих загонов, ставили копытца на бортики и терлись, нежно похрюкивая, о решетку.
– Потом, девочки мои, потом, красавицы, – весело говорил, проходя мимо них, Васисуалий. – Вы ж видите, я занят.
Некоторые матки сидели в своих загонах одни. Загоны других делились на два отсека – к общей территории примыкала маленькая детская, куда вел специальный лаз, при необходимости перекрываемый заслонкой. Подросшие поросятки резвились целыми группами в отдельных больших загонах, подобранные там по возрасту, как в детсаду.
В свинарнике пахло еще резче, чем в коровнике. Но оказалось, к любому запаху можно со временем притерпеться.
Они шагали по проходу между загонами, разглядывая их обитателей, вполуха слушая длинные и пространные объяснения Васисуалия. Как запаривается мешанка, сколько комбикорма кладется в чан и сколько доливается воды. Как сварить кашу для поросят, тщательно помыв перед этим руки и не перепутав пропорции.
– А то поросята начнут болеть, поносить. Даже возможны случаи падежа.
Васисуалий сделал паузу, чтобы они осознали значимость сказанного, а сам в это время отошел к ближайшей поилке. Нажал рылом на рычаг и с хлюпаньем втянул в себя изрядную порцию воды. Похоже было, что от нескончаемых разговоров в горле у него пересохло.
Остановившись перед очередным загоном, Аня невольно умилилась, глядя на новорожденных поросят, сладко спящих под теплою инфракрасною лампой. Мимишность каждого из них зашкаливала.
– Можно мне одного погладить? – спросила Аня у Васисуалия.
– Погладь.
Перегнувшись через решетку, Аня коснулась упругого бело-розового лобика. Малыш приоткрыл серо-голубые молочные глазки и удивленно уставился на нее.
– Можно взять на ручки?
– Возьми.
Аня осторожно извлекла малыша из загона и прижала его к груди. Поросенок открыл рот и с неожиданной силой ухватил Аню губами за палец. Засосал, зачмокал, жмурясь от удовольствия. Подняв глаза, Аня увидела, с какой нежностью смотрит на поросенка Васисуалий.
И только тогда до нее дошло.
И, обведя взглядом все эти загончики и загоны со всем их хрюкающим, визжащим и чавкающим населением, Аня, не в силах удержаться, выпалила изумленно:
– Они здесь что, все… ваши?!
– Почти. – Васисуалий скромно потупился.
* * *
– Ну а что, собственно, тебя так удивляет?
Они сидели в леваде напротив конюшни на низенькой загородке. Точнее, сидели Аня и Лёка, а Костя и Васисуалий растянулись рядом на траве.
– Мы, свиньи, известное дело, животные умные. Вообще, скажу я тебе, у людей да свиней много общего. Недаром же в сердцах у многих, страдавших ранее пороком сердца, ныне свиной клапан стучит. А попробовали б они собачий или там овечий приспособить? – И Васисуалий разразился хриплым смехом.
– Хорошо, а тогда почему собаки не разговаривают? А кошки?
– А оно им надо? Твоя собака тебя и так понимает, а чтоб еще и ты ее понимала – такого у нее и в мыслях нет. У них, собак, для этого самолюбия маловато. А кошкам оно и вовсе ни к чему. Кошка же она вся в себе.
Повернув к Ане длинную морду с торчащими изо рта загнутыми клыками, Васисуалий внимательно посмотрел ей в глаза своими – маленькими, карими.
– Ты небось думаешь, что уметь выражаться членораздельно – бог весть какое достижение эволюции. По-твоему, получается, что мысли и слова суть одно. А это же вовсе не так! Большинство населения Земли мыслит чувствами и образами. И люди, между прочим, глухонемые до поры до времени мыслят без слов. Слова ведь, если вдуматься, только оболочка мысли – так, сор, шелуха. Вот попробуй как-нибудь на досуге помедитировать. Сядь спокойно, закрой глаза и отпусти из своей головы все слова… Увидишь, какие мысли к тебе придут.
– Какой же ты философ, Васисуалий! – фыркнул Костя. – Проще надо быть, проще!
Васисуалий молча пожал плечами. Дескать, какой есть.
– Но ведь без слов, – протянула Лёка, – мысли эти, которые придут, невозможно будет ни записать, ни даже запомнить! Они так и уйдут себе, как пришли.
– А тебе жалко? Ничего, потом другие какие-нибудь придут.
– Но ведь тогда, когда мы умрем, от нас же совсем ничего не останется! А так хоть записи какие-нибудь сохранятся.
– А тебе не все равно? Что за страсть пытаться сцапать за хвост мгновение? Поверь мне, девочка, когда умрешь, все станет неважно. Неважно даже, человеком ты был при жизни или свиньей.
– Неправда! Помним же мы тех ребят, что на войне погибли! И нам же не все равно…
– Так это нам с тобою не все равно! А им это, поверь, безразлично. Да и помним мы о них не из-за слов, а опять же из-за поступков. Поступки – это объективная реальность,
