И не желать, когда не надо. На самом деле, все это страшно осложняет жизнь.
– Но у тебя хоть чуточку получается?
– Не-а.
Из-за Лёкиной больной ноги они шли не торопясь, пощипывая по краю дороги травинки, сравнивая – «петух» или «курочка»? Аня перебирала в уме подробности своего краткого свидания на сеновале, и еще у нее непрерывно сосало под ложечкой. Два гарнира без ничего не слишком сытный обед. Хотя ничего без гарнира…
– А почему тебя назвали Леокадия? Какая-то местная традиция? Потому что я тут уже познакомилась с одной Ядвигой Леокадьевной, она…
– Она моя двоюродная бабушка! – перебила ее Лёка. – Но она ж черт-те где живет и из дому почти не выходит! Как же тебя к ней занесло?
– Понимаешь, – и Аня принялась рассказывать о своем незабываемом путешествии в Учгородок. Про поезд, про бабу Ягу, про встречу с Костей. Как ее совсем затравили мавки, чуть не утопил водяной и до смерти напугала кикимора. Которая, если б не храбрый Арчи…
– Да ладно, кикимора ничего другого и не может, кроме как поцарапать или напугать. Другое дело, что у нас тут в лесу медведи настоящие есть. Это да! И волки. Слопают – и косточек не оставят.
Аня вслух, конечно, поужасалась. А сама подумала, что в ее понимании медведи и волки ни в какое сравнение не идут с кикиморой. Именно потому, что настоящие.
– А насчет Леокадии… Прадед наш, ну бабы Яги и моей родной бабушки Матильды отец, он поляк был. – Лёка сделала непривычное для Ани ударение на «о». – Его при Сталине еще сюда, за тридевять земель, сослали. Тогда как раз на поляков наезжали, ну и на других некоторых нацменов. Такая типа дружба народов. Потому у нас у всех в семье и имена такие. Сестры Эльжбета и Малгожата, братья – Тадеуш, Казимир. Ну и я сама – Леокадия. В честь того самого прадеда. Родаки небось думали, что последним у них сын-богатырь родится. Прадед-то, рассказывают, подковы руками гнул. Но, как говорится, фиг попали. Слушай, – ткнула она Аню в бок, – а с водяным-то тебе как свезло, что Костя рядом случился! Считай – заново родилась. А если б ты еще в ту воду окунуться успела – вообще хрен знает что б с тобой стало! При случае надо у папы моего спросить. По идее, он должен знать. Папина-то лаборатория как раз над искусственным синтезом мертвой воды работает.
Тут она спохватилась. Замолчала, заозиралась по сторонам. Но рядом с ними никого не было. Лишь вдалеке, по ту сторону поля, шагали в лучах закатного солнца зеленоватые мавки и красиво, на два голоса, пели песню.
– Ань, ты только не рассказывай никому, хорошо? Потому как, ясное дело, все это военная тайна. Мавки-то ладно. Кому они расскажут, кроме своих осин?
– Могила! – клятвенно пообещала Аня, одновременно представляя себе, как где-то, над какой-то дальней страной, взрываются не водородные, а простые водяные бомбы. Наполненные мертвой водою.
* * *
Не успели они с Лёкой прийти, как в дверь жизнерадостно забарабанила Лиза.
– Девки! Кто со мной в магаз? А то его скоро закроют! А одной идти ску-учно!
Уставшая Лёка только рукой махнула. Но Аня, в очередной раз пересчитав свои медяки, решила все же пойти. Конечно, маловероятно, но вдруг там все же отыщется что-нибудь махонькое, ей по деньгам. Неважно что. Лишь бы съедобное.
Они пошли к боковому выходу мимо кухни. Лиза уверяла, что так к магазину ближе.
В кухне кто-то, стоя к ним спиной, стругал луковицу. На краю стола лежал и оглушительно вкусно пах толстый ломоть черного хлеба. Аня поймала себя на том, что едва сдерживается, чтоб не войти и не попросить. Да какое попросить! Схватить, убежать, впиться зубами и съесть прямо на бегу по дороге.
Странно. Дома она терпеть не могла лук и не прикасалась к черному хлебу. Бабушка и мама всегда ей покупали белый.
Под ложечкой ныло просто уже совершенно невыносимо.
Магазинчик был крохотный, чуть больше их комнаты в общежитии, и весь заставлен стеллажами, бочками, ящиками. Они едва протиснулись к прилавку. Одуряюще пахло хлебом, дегтем и солеными огурцами.
За прилавком стояла толстая неопрятная тетка.
– Вам чего, девчоночки? Давайте скорее, а то я уж закрываюсь.
Лиза стала перечислять, Аня же опять погрузилась в сложные математические вычисления. Вот если хлеба взять совсем-совсем мало, то хватит еще и на чуть-чуть масла или даже мармелада… Но может, взять все-таки побольше хлеба?
Закончив с Лизой, продавщица нетерпеливо повернулась к Ане:
– Ну? Надумала что-нибудь?
– Мне… – запинаясь, выдавила из себя Аня. – Восьмушку черного и пятьдесят грамм масла.
Ничуть не удивившись такому заказу, продавщица принялась отмерять и взвешивать.
Когда они вышли из магазина, Лиза спросила:
– Чегой-то ты прям как украла. У нас студенты так перед стипухой отовариваются.
– Да вот деньги кончаются. Пытаюсь как-то растянуть.
Лиза немного помолчала, обдумывая что-то про себя.
– Ань, а ты не хотела бы за меня поработать? Ну в смысле полы в колледже помыть. А то я ж теперь по утрам учиться буду. А у тебя ж как раз утра свободные. Комендантша спрашивала, не знаю ли я кого, кто б заместо меня согласился. С первого-то сентября, когда все подтянутся, дежурства начнутся. А в эти остатние две недели никого еще нет. Ты как? И людей выручишь, и самой тебе подмога. А то ты уже, я гляжу, с голодухи лицом сбледнула, и глаза при виде любой жратвы загораются, как у волка. Ну чего, согласна? Сейчас тогда к тетке Зойке зайдем, обрадуем.
– Я… не знаю. А что, разве можно так сразу?
– А чего тянуть-то? Пойдем, вон у нее свет горит, заодно я тебе покажу, где у нас тут ведра и тряпки.
Комендантша ужасно обрадовалась. Даже не спросила, умеет ли Аня мыть пол.
* * *
Воду приходилось таскать с этажа на этаж, без конца выжимать тряпку, изо всех сил налегать на швабру, а в особо грязных местах Аня становилась на коленки и оттирала руками.
За этим занятием ее и застала пришедшая на обеденный перерыв Лизка.
– Ух ты! Ничего себе! Так ты до завтра провозишься! Смотри, как надо!
Лиза опустила тряпку в ведро и, не выжимая, с льющимися во все стороны ручьями воды, намотала на швабру.
– И вот так! И вот так! – В такт словам Лиза быстро и ловко разогнала ручейки воды по всему коридору. – Ну вот. А теперь выжимай и быстренько сухой тряпкой по второму разу пройдись.
– Лиза, но ведь грязь же останется!
– Да ладно, кто ее здесь увидит, ту грязь! Не дома же. Зато сразу видно – помыто! А так ты
