отвечаешь. Тебе не стыдно. Ты такой же, как все парни нашего возраста, – чистый лист. Цыпленок, забывший, из какого яйца вылупился. Ну конечно же, ты не виноват, ведь все вокруг молчат!.. А ты-то сам что об этом думаешь? О том, что тебе никто ничего не рассказал?
Ее губы влажно блестели. Из-за грима взгляд казался еще жестче. Отвечать не пряча глаз было непросто, и я стал заикаться.
– Я… я не знаю… Вообще-то ничего не д-думаю…
– Но это ненормально! – воскликнула она. – Ненормально! Ты должен что-то об этом думать. А если еще не думал, то пора.
Я задумался изо всех сил. Я правда старался. Но опоздал.
– Так нечестно! – опередила она меня. – Ты рос, словно ничего этого не было. Тебе не приходилось выслушивать эти истории. Вечные споры о том, как и почему это могло произойти и кто виноват. Меня все это интересует не больше, чем тебя. Но если уж мне приходится слушать все эти причитания, то и тебе пусть тоже. Тебе – тем более.
Я напряг мышцы. Встать я не встал, но выпрямился.
– Думаю, что… Я не думаю, что дед представлял себе последствия. Ну то есть… Его дочка умерла. Он донес на них, потому что… потому что закон требовал. Права городских детей были нарушены. Он поступил как законопослушный гражданин.
– Чушь собачья! – отрезала она. – Он ведь для немцев еще и картины писал. В глазах экстремистов твой дед – пример для подражания. До самой смерти он отрицал существование концлагерей. А ты ничего не видел. Играл со своим любимым дедушкой. Обнимался с ним, любил его. А мне сестра Беата каждый день вбивала в голову, что он натворил.
– Но он же не мог знать…
– Прекрати! Не хочу даже слушать такое!
– Не хочешь слушать? Тогда какой смысл нам разговаривать?
Слабый аргумент, конечно, но я чувствовал, что не смогу сказать ничего путного, пока не вымою руки. Мне ужасно захотелось, чтобы здесь оказался Бенуа. Он бы нас защитил – и меня, и деда.
Кейтлин подошла и стянула с меня бейсболку.
– Ты такой же, как он, Лукас Бень, – сказала она, проводя рукой по моим коротким волосам. – Ты ничего не знаешь. Ты даже не знаешь, какой ты холодный. То, как ты убил голубя…
Она замолчала. Сунула бейсболку мне в руки и отвернулась. Я видел только ее спину и плечи. Она закрыла лицо руками, как будто ей нужно было о чем-то подумать. Потом развернулась и легкой пружинистой походкой, словно ничего не случилось, пошла к выходу. Открыла дверь и придержала ее для меня.
– Подумай хорошенько, Лукас, когда говоришь о правах городских детей. В этом подвале тоже дети жили, им было от пяти до двенадцати лет. Им тоже хотелось есть.
Вернувшись домой, я нашел на столе «Вестник региона», в котором мать красным маркером обвела маленькую заметку. Заголовок гласил: «Скинхед избит арабами на прогулке». Я стал читать: «Вчера, в среду, во время прогулки по Сёркль-Менье семнадцатилетний Лукас Бень из П. неожиданно подвергся нападению и избиению со стороны пятерых арабов. Мотив нападения неясен, вероятнее всего ограбление. Нападавшие скрылись. Л. Б. увезли с места происшествия в состоянии комы. За последние две недели он трижды пострадал от рук грабителей-мигрантов».
Мать подчеркнула и снабдила жирным вопросительным знаком три слова – «скинхед», «кома» и «семнадцатилетний».
Я взял ножницы и вырезал заметку. Про меня впервые написали в газете.
В ПОСЛЕДУЮЩИЕ два дня ничего не происходило. Удушливая жара не спадала. Я колол ствол сосны на дрова и складывал их на дедову поленницу. Каждый день Кейтлин проходила мимо. Каждый день поленница немного вырастала. Кейтлин знала, чем я занят, но не подавала и виду, что замечает меня. Обычно она шла пешком, иногда съезжала с холма на велосипеде, а обратно взбиралась, ведя его за руль. Ни разу я не удержался, чтобы не посмотреть ей вслед. Ее яркая одежда притягивала взгляд: на ней была то сиреневая майка и того же цвета шорты в веселый цветочек, то что-то мальчишечье, полосатое.
Я все думал о нашем разговоре, пытаясь понять, что мне делать дальше. А еще я вытащил из-под матраса пистолет Бенуа и вместе с кобурой спрятал его в кузне, в футляре от бензопилы.
Когда меня одолевала усталость или жара становилась невыносимой, я садился в гостиной с закрытыми ставнями раскладывать пасьянс. Снаружи доносился шум машин: они приближались, притормаживали на повороте и ехали дальше в Сен-Лоран-ан-Гатин. С пасьянсом я справлялся все быстрее, но радости от этого не испытывал.
Как-то раз мать подсела ко мне и стала расспрашивать о нападении и избиении. Я пересказал ей газетную версию. Похоже, это ее не удовлетворило, но я был явно раздражен, и она оставила меня в покое.
– Я глазам своим не поверила, когда сюда вдруг явилась Кейтлин и спросила тебя, – сказала однажды мать. – Я ее не узнала. Очень уж она изменилась. Из такой нескладной бледной девочки выросла…
Продолжать она не стала. Какое-то время мы молча думали о Кейтлин.
Почтальон принес открытки от Арно и от Мумуша. «Радуйся, что ты в холмах, – гласила первая. – Здесь дышать нечем». В открытке Мумуша была лишь пара слов – «С солнечным приветом», что меня не удивило: он любил все делать быстро и наверняка черкнул это за едой или за телевизором. Я приколол открытки к обоям, но отвечать не стал.
На третий день я отправился в Монтурен. Повсюду я чувствовал на себе обжигающие взгляды прохожих и боялся, что меня узнают. Завидев в супермаркете знакомых, я быстро отворачивался и отходил подальше. Если кто-то все же восклицал: «Лукас! Сколько лет, сколько зим!» – я избегал смотреть ему в глаза; неуютно было сознавать, что все всегда знали больше меня. На улице я не снимал бейсболку и солнечные очки, которые купил на оставшуюся от продажи картины выручку.
По пути домой, перейдя через утес Шаллон, я принял еще одно решение. В тот вечер я лег спать еще до захода солнца, положив под подушку старый будильник деда, и быстро уснул под его монотонное тиканье.
Будильник зазвенел в четверть пятого. Я проснулся от его механического дрожания: заглушаемое подушкой и моей головой, оно было слышно только у меня в комнате. Бесшумно оделся, спустился на кухню, выпил пару стаканов молока, а выходя из дома, как можно тише закрыл за собой дверь.
Погрузив на дедову тачку заготовленные дрова, я направился в монастырь.
Во дворе было тихо. Разглядывая здание монастыря в утренних сумерках,
