она показала, и нашел Кейтлин у стены плетистых роз. Она срезала поникшие бутоны и бросала их в ведро.
– А-а… – протянула она, скосив на меня взгляд, и тут же вернулась к своему занятию.
Я неловко стоял на месте, боясь смазать буквы на валике.
– Я кое-что нашел.
– Да ну?
– Вот, в полотенце.
Она опустила руки.
– И что это?
– Это валик из ротатора моего деда.
– Прекрасно.
Я собирался высказать ей все. На этот раз я был готов. В последние дни я почти ни о чем другом не думал. Я не хотел откладывать или мямлить – я знал ответ. Раньше мне было стыдно – сначала из-за собственного неведения, потом за деда. Его новый образ столкнулся со старым, и это было больно. Но текст на валике выставлял все в другом свете.
Я заговорил – ровно и спокойно, голос у меня не дрожал:
– Ты сказала, что дед отправил на верную смерть пятнадцать детей. Это ложь. Все они вернулись.
Она замерла, потом обернулась. С грохотом бросила садовые ножницы в металлическое ведро.
– Они могли умереть, – бросила она. – Даже не так: они должны были умереть. Война шла к концу, Лукас. Немцам просто не хватило времени на то, чтобы отправить их в газовые камеры. Не успели.
– Но почему ты тогда говорила, что…
– Им повезло. Это не отменяет гибели шести миллионов других!
Она повысила голос, но мне удалось сдержаться. От этого мне казалось, что мои слова убедительнее.
– Ты меняешь тему, Кейтлин. Я не говорю о шести миллионах. Я говорю про своего деда. Ты обвинила его незаслуженно.
– О боже, Лукас! – она подошла ко мне, вырвала валик у меня из рук и скинула с него полотенце. – Да в том-то и дело! Твой дед использовал их возвращение, чтобы в своей газетенке отрицать существование Аушвица!
– Он никогда его не отрицал.
– Он отрицал его масштабы. Это ничем не лучше.
Она бросила валик на траву мне под ноги. Я не моргнув глазом наклонился и поднял его. Воздух в саду, казалось, полыхал пламенем.
– Ты передергиваешь! Дед гораздо ближе к правде. А ты подаешь это так, будто дети погибли, но ведь это ложь. – На миг я представил, что Бенуа слышит меня и одобрительно кивает. – Это же подтасовка! Чтобы доказать свою правоту, вы создаете впечатление, что в газовых камерах сгинули все. А тех, кто вернулся, не хотите замечать.
– В газовых камерах сгинуло великое множество людей. Твой же дед утверждал, что всего несколько человек.
Кейтлин завелась куда сильнее, чем во время нашей первой ссоры. Я – нет. Если бы кто-то наблюдал за нами издалека, то подумал бы, что я просто зашел показать валик ротатора.
– Множество, несколько – это понятия относительные, – ответил я. – Они нам мало что дают. А уж вранье тем более.
– Я не вру.
– Ты утверждала, что мой дед послал на смерть пятнадцать детей. Это ложь.
– Я имела в виду, что из-за него пятнадцать детей попали в концлагерь. Если бы война не кончилась, они бы погибли.
– Ты не рассказала мне, что они вернулись.
– Ты не спрашивал.
– Скрывать правду – все равно что искажать ее.
– Это они скрывают правду – твой дед и его единомышленники. Концлагеря? Подумаешь! Кто о них еще помнит?!
– Я о них помню. Иначе почему я здесь, по-твоему? Почему натаскал туда дров? – концом валика я указал на неподалеку стоящий флигель.
Она перевела взгляд на приоткрытую дверь флигеля и пошла туда.
– Ты совершаешь ту же ошибку, что и моя мать! – крикнул я ей вслед. – Ты молчишь! Все держат меня за придурка. Никто не говорит мне правды. А потом я виноват!
Кейтлин не останавливаясь шла по высокой сухой траве. На ней было узкое трикотажное платье, и при каждом шаге было видно, как ее плечо и бедро двигаются в одной связке.
– Какой смысл говорить правду, если никто не желает ее слышать? – пробормотала она, не оборачиваясь.
Она остановилась – видно, заметила следы моей тачки. Заглянула во флигель, провела руками по волосам и повернула обратно.
Подойдя ко мне, она набрала в легкие воздуха, как спортсмен перед прыжком.
– Я думала, иначе ты не поймешь, как это ужасно – то, что сделал твой дед, – тихо сказала она. Потом нагнулась и отцепила с платья пару лепестков. Она переменила тон и говорила мягче и чуть хрипло. – Но вообще-то я как раз собиралась пойти к тебе. Мне было не по себе. В конце концов, ты не отвечаешь за то, что совершил твой дед.
– Н-ну да… – я вконец смешался.
– Если бы ты был таким, как он, ты бы сюда не явился.
Я молчал. Этими неожиданными словами она застигла меня врасплох. Одновременно оправдала меня и обвинила деда. Первое меня успокоило, второе разозлило.
Кейтлин протянула руку, двумя пальцами дотронулась до моего предплечья и тут же отняла их. От этого прикосновения меня будто обдуло холодным ветром. Волоски на руке встали дыбом, от лопаток к макушке пробежала дрожь.
– И ты заготовил дрова, – добавила Кейтлин. Она наклонилась, вытащила из ведра ножницы и срезала пару бутонов, которые вовсе не выглядели увядшими. – Сестра Беата должна быть тебе благодарна. Хотя выбора у тебя и не было. Твоя семья у нее в долгу.
Я окончательно запутался. Было не понять, играет она со мной или говорит всерьез. Мне хотелось это выяснить, но внимание Кейтлин отвлекла Рут, махавшая нам с террасы.
– Она что-то кричит, – сказала Кейтлин и стрелой кинулась к матери. Я пошел за ней.
Рут спустилась в сад по деревянным ступенькам.
– По-моему, тебя мама зовет, – обратилась она ко мне.
Я решил, что под этим предлогом Рут хочет от меня избавиться, но тут сам услышал, как мать высоко и протяжно выкрикивает мое имя, и поспешил домой.
МАТЬ ЗВАЛА меня к телефону. Я подумал, это Мумуш хочет сообщить, что все-таки приедет, и прошел через кухню в гостиную, где стоял телефон. Звонил Бенуа.
– Тинтин! – воскликнул он.
Вслед за мной в дом залетела оса. Я отмахнулся от нее, потом ответил:
– Привет, Бенуа.
– Как ты?
– Все хорошо.
– А губа как?
– Заживет.
Зачем он звонит? Уж точно не для того, чтобы справиться о моей губе.
– Слушай, Тинтин, я тебя хотел кое о чем спросить… – Он остановился, чтобы прокашляться. Этот кашель я слышал не впервые. Хоть Бенуа и выглядел вполне здоровым и бодрым, но голос его почему-то часто звучал как у больного. – Я слышал, полиция разобрала тот склад. Хотел узнать: ваши вещи – их
