class="p1">Через два дня Бенуа позвонил снова, рано утром – я еще лежал в постели. Бензопилу можно забирать, сообщил он.
– Ее починили? – спросил я.
– Да. Опять как новенькая. Можешь приезжать.
Я собрался было спросить, удалось ли ему повалить «деревце», но тут до меня дошло, что он сказал.
– Приезжать? – переспросил я. – А Алекс не может ее привезти? Мне не на чем.
– Как это? – удивился он. – Как же ты обходишься? Как спускаешься в город? Не на такси же.
– Пешком хожу, через утес Шаллон – так короче.
Между нами повисла тишина; издалека, где-то на другой линии, был слышен женский голос.
– Ладно, значит, забрать ее сам ты не можешь… – задумчиво сказал он. Видно, искал другой выход.
Мне была приятна его забота.
– Алекс же ее увез, – сказал я.
– Да, но дело не в этом… Ну посмотрим. Пошлю Алекса, хоть и жаль, конечно, – ты мог бы сначала проверить, хорошо ли ее отремонтировали. Ну неважно. Отправлю его к тебе.
Не прошло и часа, как раздался еще один звонок – от Алекса. Мне все-таки придется спуститься в город, сообщил он: ему прокололи шины мотоцикла, и приехать он не может.
– Так мне придется тащить ее в гору?
– Я бы на твоем месте сейчас об этом не беспокоился, – ответил Алекс. – Бенуа хочет сначала кое-что с тобой обсудить. А потом придумаем что-нибудь.
Я сразу же решил обратиться за помощью к Кейтлин. Но сначала собрал все имеющиеся деньги, подозревая, что Бенуа поведет речь об этом.
Кейтлин танцевала. На ней было свободное полупрозрачное платье, и я слышал, как она сосредоточенно отсчитывает ритм. Я стоял в своем укрытии, но на этот раз не очень-то и прятался. Неудивительно, что Кейтлин меня заметила. Она взглянула на меня, чуть улыбнулась, но танец не прервала. Вокруг нее горели маленькие чайные свечки и высокие восковые – видимо, из часовни. Огоньки плясали вместе с ней.
– И раз… и два… – отсчитывала она.
Она была устроена иначе, чем знакомые мне девочки. Казалось, кости, мышцы, вены у нее прямо под кожей, и оттого она выглядела старше своих лет.
– Вот, Лукас, – обратилась она вдруг ко мне, – послушай.
Она пружинистым шагом подошла к магнитофону и нажала на пуск. Из колонок полились звуки, напоминающее мужское пение.
– Гобой, – пояснила она и выбросила вверх одну руку, потом вторую. Корпус изогнулся, как тростник, при этом ноги не сдвинулись ни на миллиметр.
– С тобой такое бывает? – живо спросила она, глядя на меня. – Тебе не хочется танцевать, когда ты слышишь гобой? От него внутри будто что-то просыпается. Какая-то у него особая энергия, совсем другая, чем у пианино или скрипки.
Я кивнул, хотя ровным счетом ничего не понял.
– Я не вожу машину, – сказала Кейтлин, когда я попросил ее подвезти меня, чтобы забрать пилу.
– Но я тебя видел, – возразил я.
– Видел?..
– У тебя ведь нет прав.
– Есть, американские. Остановят – прикинусь дурочкой. Буду говорить по-английски и притворюсь, будто не знаю, что здесь права выдают с восемнадцати.
Вскоре мы сидели в машине, я – пригнувшись, на заднем сиденье. Кейтлин очень осторожно, чтобы мотор не слишком шумел, дала газ. Мне было не видно, где мы едем, но по звуку шин я понял, что мы оставили гравийную подъездную аллею позади и выехали на дорогу. Притормозив на повороте, Кейтлин довольно уверенно повела машину на второй скорости вниз по склону. На случай, если нас остановит патруль, я спрятался под клетчатым пледом и нещадно потел.
Кейтлин сосредоточилась на дороге.
– Ты часто водишь?
Мне было немного не по себе.
– Я не привыкла к механике, – объяснила она. – Дома у меня автомат.
Кейтлин включила радио. В эфире опять была та программа, что я слышал недавно, и я с изумлением узнал голос Бенуа.
– Я в прямом эфире? Да? Ну так вот что я хочу сказать… Здесь уместно привести пример моего друга. Имени его я называть не стану – никогда не знаешь, кто слушает эту передачу.
– Вы можете не называть его имени, – сказал ведущий, – но сами представьтесь, пожалуйста. У нас такие правила.
Голос ведущего звучал теплее, четче и ближе, чем голос Бенуа, словно его губы были у самого микрофона.
– Представиться? Вам так нужно мое имя?
– Конечно. Как вас зовут? Иначе мы дадим возможность высказаться другим слушателям. Так что? Переключаемся на других?
– Нет, погодите. Мне скрывать нечего. Меня зовут Джон. Джон Тюро. Джонни для друзей.
Значит, я ошибся. Но голос у этого Джона – в точности как у Бенуа.
– Ну так вот, собирается мой друг сегодня съездить по делам, на мотоцикле, выходит на улицу – и что же он видит? Шины проколоты! И передняя, и задняя, ножом.
– Да? – подал голос ведущий, чтобы показать, что слушает.
– И вывод здесь может быть только один: в этом городе развелось многовато людей определенного сорта. Они слетаются сюда на сбор фруктов, как мухи, потому что их спины якобы крепче наших и потому что они привычны к тяжелой работе. Можно подумать, среди нас нет сильных ребят с крепкими спинами. И вот пожалуйста: нам протыкают шины, у нас угоняют велосипеды, а попробуй загляни в Сёркль? У каждого подъезда штук по тридцать велосипедов. Их даже перекрасить не потрудились.
Я слушал затаив дыхание.
– Что за чушь он несет! – воскликнула Кейтлин, и, хоть ей и не было меня видно, я поглубже занырнул под плед.
– А почему вы полагаете, Джонни, что этот акт вандализма – дело рук сезонных рабочих? – невозмутимо спросил ведущий.
Джонни проигнорировал вопрос.
– Но ведь, когда мы приезжаем к ним, от нас требуют, чтобы мы жили по их правилам, верно?
– Откуда вы знаете, кто проколол шины? – настойчиво повторил ведущий.
Теперь он говорил громче и медленней. В его голосе проскальзывало раздражение.
– Мой друг – активист, господин ведущий. Он отстаивает свои убеждения. А почему? Потому что видит, что творится в стране. Он отлично понимает, куда все катится. А знать и при этом бездействовать – аморально. Вот он и действует, а значит, заводит себе врагов. И враги прокалывают шины.
Повисла пауза. Ведущий поспешил ее заполнить.
– Ваш друг против иностранцев? – спросил он.
Джонни пару раз кашлянул, точно как Бенуа.
– Вы неправильно меня поняли, – сказал он. – Мой друг вовсе не против иностранцев как таковых. Он против тех иностранцев, которые полагают, что могут здесь творить что им вздумается: угонять велосипеды, вламываться в дома, прокалывать шины – да все что угодно! Мой друг за добропорядочность. За справедливость, уважение к традициям и
