и то же время и рассказывать, чем я занимался и как себя чувствую. Я пообещал, хотя и не собирался выполнять обещанное. Врач ушел с обеспокоенным видом, не вязавшимся с его непринужденной манерой держаться.
Несколько часов спустя в окно гостиной постучали. Я, признаться, перепугался до смерти, не раздумывая нырнул в кресло и стал дожидаться, пока стучавший уйдет. Но поздно: в окне появилось девичье лицо. Окно было выше человеческого роста, и я догадался, что девушка забралась на пустые ящики у стены. Она помахала мне, что-то сказала и спрыгнула на землю.
– Я за тобой, – выпалила она, как только я открыл.
Заходить в дом девушка не стала – подождала, пока я выйду. Бегло взглянула на меня и на минуту задумалась. У нее были каштановые волосы с медным отливом; по ее речи я понял, что она не из местных.
– У меня тут полный багажник картошки. Думала, мне помогут его разгрузить, но грузчики уехали, и кроме старой монахини в монастыре никого.
Я растерялся.
– У тебя не найдется времени? Там всего пять мешков.
Я был так огорошен, что надел кроссовки и поплелся за ней. Облака висели низко, но были слишком прозрачными, чтобы пролиться дождем. Девушка (скорее даже молодая женщина – понял я, присмотревшись) болтала как веселая, беззаботная туристка, ни сном ни духом не ведающая о недавней трагедии.
– Какой вид! – кивнула она на город. – Всегда мечтала жить в таком месте – на склоне холма. Ты местный или на каникулы приехал?
– На каникулы.
– Ой, руки! – вдруг остановилась она, заметив корки у меня на пальцах.
Я объяснил, что худшее позади и мне уже не больно.
– Ожог? – сочувственно спросила она.
– Угу, неприятность с бензином, – кивнул я.
– А мешки-то ты сможешь?..
– Да-да, – поспешил заверить я, – не волнуйся.
На ней были сандалии на плоской подошве и грязные джинсы, обрезанные чуть ниже колена. Я вообразил, что она дочь фермера, развозившего картофель по окрестным домам, но ошибся: она оказалась волонтером КПБ.
– Слышал о такой организации? – спросила она и, не дождавшись ответа, расшифровала: – Комитет по приему беженцев. Я уже четыре года там, – быстро добавила она. – Но перевозить пятидесятикилограммовые мешки мне еще не доводилось.
Мы зашли на монастырский двор. У входа в подвал стоял ее побитый универсал золотистого цвета; багажник и облепленные наклейками дверцы были открыты.
– Монахиня сказала нести в подвал.
Волонтерка ухватила мешок за углы с одной стороны.
– Нормально? – спросила она, как только я приподнял ношу.
Я улыбнулся, чтобы успокоить ее.
Мы спустились вниз по каменным ступенькам, и я увидел, как изменилась обстановка в подвале. Вместо исповедален, пыльных ящиков и поддонов с раздавленными голубями здесь теперь высились серые металлические стеллажи, сплошь заставленные консервами, в том числе огромными десятилитровыми банками с зеленым горошком, и коробками с не слишком аппетитными с виду леденцами.
– Ничего себе запасы! – сказал я, просто чтобы не молчать.
Девушка показала, куда складывать картошку, и мы опустили тяжелую ношу на пол. Она с облегчением вздохнула.
– Видел бы ты, что у них наверху! Ты там еще не был?
Она повела меня на второй этаж по внутренней лестнице – мы так ходили с Кейтлин. В узких кельях вместо громоздких деревянных кроватей, на которых когда-то спали монахини, теперь стояли компактные двухъярусные. Она показала мне душевые, гостиную с телевизором и продавленными диванами и красиво оформленную просторную игровую – не хуже, чем в детском саду. Кое-где чинили печи: трубы были отсоединены, пол перепачкан сажей.
Волонтерка объяснила, что главный недостаток монастырского здания – отопление.
– Надеюсь, зима выдастся теплая, потому что на центральное отопление денег нет, – сказала она. – Пока мы чиним старые дровяные печи: ими не пользовались уже много лет.
Мы прошли по коридорам со свежевыкрашенными окнами, и она повела меня на первый этаж, в трапезную с ясеневым паркетом. Столы и стулья были расставлены по местам, а зеркало исчезло. Как и в других помещениях, сбоку у стены стояли ведра с водой.
– Огнетушители еще не привезли, – пояснила она, заметив мой взгляд. – А неонацисты могут заявиться и сюда.
Меня словно ведром ледяной воды окатили.
Мы снесли оставшуюся картошку в подвал. Я надеялся, что не напорюсь на сестру Беату, но, если все-таки столкнемся, пусть уж лучше она увидит меня с мешком картошки в руках.
– Знаешь, что рассказала мне та монахиня? – спросила волонтерка, словно прочитав мои мысли. – Тут незадолго до конца войны немцы казнили пятерых монахинь – они прятали в подвале евреев. А тех гусей, – она махнула в сторону пруда, – держали, чтобы они поднимали шум, завидев чужих. И, расстреляв монашек, немцы оставшимися патронами в клочья разнесли гусей.
Когда мы закончили, волонтерка поблагодарила меня, и мы распрощались. Я пересек улицу, но в дом заходить не стал, а пошел в кузню и разыскал дедов топор. Он лежал там, где я оставил его после того, как пилу починили. Боковой стороной лезвия я пару раз провел по ладони. Я вышел в сад и попробовал колоть первое попавшееся полено. Боль в руках оказалась терпимой, и я спустился вниз по склону в поисках подходящего ствола. На всякий случай я захватил пару хлопковых рабочих перчаток.
Два часа подряд без остановки я колол дрова. Вместо перерыва я сходил к поленнице за дедовой тачкой. Загрузил наколотые дрова, но в тачке еще оставалось место, а я хотел наполнить ее доверху. Пришлось попотеть еще часок. Хотя колоть было легче, чем раньше, в жару, во мне нарастало раздражение. Очень уж медленно продвигалась работа. Я чувствовал себя каким-то средневековым дровосеком.
Наконец я загрузил тачку доверху и повез ее в монастырь. К моему удивлению, во дворе снова стоял золотистый универсал. В багажнике лежали детские велосипеды – один трехколесный и два двухколесных.
– Как здорово! – обрадовалась мне хозяйка универсала.
На этот раз она была в компании двух подруг. Со скаутским энтузиазмом они помогли мне разгрузить тачку.
Вот так вышло, что я снова стал работать бензопилой. Боялся я ужасно. Я был убежден, что на лезвии еще остались следы крови, но обнаружил, что пилу кто-то почистил и завернул в старое шерстяное одеяло. Лежала она не в футляре, а под распиленным верстаком.
Самым сложным оказалось привыкнуть к вою. Но я был настроен решительно и непреклонно. В два счета тачка снова наполнилась доверху.
ЭТО БЫЛО два дня назад. С тех пор я повалил два дерева и свез дрова в монастырь. Флигель забит до отказа, и я начал складывать поленницу под навесом
