того чтобы прибегать к столь крайним мерам».
В тот же день ко мне явились из полиции. Полицейские застали меня перед телевизором и потребовали отвести их в кузню. Там они нашли ведро с осколками стекла и кусок тряпки, которую Бенуа порвал на фитили. Порывшись еще немного, они обнаружили в футляре от бензопилы пистолет Бенуа. Сложив найденное в полиэтиленовые пакеты, полицейские уехали.
А на следующий день в газете сообщалось:
«В полиции подтвердили, что проверяют обоснованность распространившихся по городу слухов о весьма радикальных взглядах сент-антуанского спасителя. Внимание следователей привлекла любопытная подробность – пожар в мастерской, находящейся в пятидесяти метрах от места происшествия.
“Мы не хотим безосновательно оговаривать парня, однако в деле есть обстоятельства, требующие расследования”, – сообщили в полиции.
В то же время местные жители знают Лукаса Беня как спокойного, рассудительного молодого человека. Несмотря на очень короткую стрижку, в военизированной одежде, характерной для ультраправых, его не видели. Судя по всему, он не связан с наиболее радикальными группами на политической сцене. И все же в последнее время Бень вел себя подозрительно: недавно в оружейном магазине Дюмаре он приобрел сигнальный пистолет, который позже был похищен группой арабов».
Последовавший за этим допрос расплющил меня катком. Меня отвели в отдельный кабинет и приставили полицейского, который не спускал с меня глаз. Вопросы задавал человек в штатском, а сидевшая в углу женщина записывала каждое мое слово.
Меня спрашивали о деде, о пистолете, который был найден в кузне и из которого еще 10 мая были обстреляны окна приходского дома, о моей короткой стрижке, о демонстрации, о рабочем комбинезоне и пылезащитных очках, обнаруженных в сером пакете в кустах у дороги к монастырю, о бензопиле и о липе на площади в Сёркль-Менье, о фиолетовой канистре, которую я заправил бензином в четверг днем в гараже Плювье, о фургоне, где нашли мою заляпанную желтком бейсболку, и о бутылках и фитилях в кузне. У меня на все был один ответ: я неизменно называл имя Бенуа. Мужчина в штатском потерял терпение: Бенуа их не интересует, он не его сейчас допрашивает.
Домой меня в тот вечер не отпустили. Читать газеты не разрешили. Правда, в комнатке, где меня оставили ждать, стоял телевизор. Моя история наделала шуму, в нее вцепилось даже местное телевидение. У меня челюсть отвисла, когда на экране появился Бенуа. Он выглядел ухоженно и безмятежно и смотрел из-под длинных ресниц прямо в камеру.
– Лукас Бень – парень горячий, – заявил он. – Кейтлин – еврейка, и не исключено, что это заставило его скорее взяться за пилу. Он не раз говорил, что евреям не место в монастыре, что его дед тоже был бы против, ну и прочее в том же духе. Лукас одно время присоединился к нам, но мы сочли его чересчур радикальным.
– Разве его образ мыслей не близок вам? – спросил остававшийся за кадром интервьюер.
– Послушайте, мы стремимся избавиться от приезжих, но цивилизованным способом. Так далеко, как Бень, мы бы никогда не зашли. Но это характерные проблемы, с которыми сталкивается наша партия: наши сторонники не всегда способны держать себя в руках и дискредитируют нас.
Я сидел с разинутым ртом. Так перевернуть все с ног на голову! Потрясающе! Впору зааплодировать.
На экране попеременно возникали дедов сад, кузня, место аварии. За кадром опять зазвучал голос Бенуа.
– Полиция может провести полный обыск. У меня есть квартира и арендованный подвал, где я храню свои вещи. Там лежат ружья: я охочусь, и на каждое получил лицензию. Пистолетами и револьверами я не пользуюсь.
На экране снова появился диктор. Перед тем как перейти к другим новостям, он кое-что добавил. Он сообщил, что, по всей вероятности, Кейтлин Медоуз выдвинет обвинение против Лукаса Беня.
ПОСКОЛЬКУ я был несовершеннолетним и судимостей не имел, результатов следствия мне разрешили дожидаться дома. Я обязан был в любой момент явиться по вызову полиции. Алекса, которого, как оказалось, тоже допрашивали, домой не отпустили. В газете я прочел, что он заявил: «Я не преступник. Я борюсь с преступностью». Алекс всю дорогу утверждал, что действовал в одиночку.
Ел я еще меньше, чем раньше. Несколько долгих дней затишья я лишь смотрел телевизор и молчал. Но мать не оставляла меня в покое и твердила, что я обязан сходить к Кейтлин или хотя бы к Рут и объясниться.
– Если они подадут заявление, тебе не поздоровится, – сказала она. – Не говоря уже о том, во сколько это нам обойдется.
Мать просила, едва не умоляла меня пойти в монастырь. Но я не мог. Меня ужасно мучил запор, я был не в состоянии думать. Правда, на монастырский двор я посматривал. Там царила суматоха: подъезжали и отъезжали грузовики с отжившими свой век больничными койками, с подгузниками, одеялами и консервами. Все окна стояли нараспашку. С этажа на этаж на тросах втаскивали мебель.
Такая суета пугала меня. Когда мать уезжала в Монтурен, я запирал все двери. Почему-то я был уверен: сейчас появится Бенуа и с невозмутимой улыбкой сотворит со мной что-то ужасное. Шума я не переносил и громкость в телевизоре выкрутил в ноль. Когда из Монтурена доносился вой полицейской сирены, у меня от страха сводило пальцы на ногах. Из дома я не выходил. И уж подавно не мог заставить себя заглянуть в кузню. Меня не отпускало чувство, что я способен запустить бензопилу и приложить к собственной ноге, чуть выше лодыжки, как с Кейтлин.
– Я сегодня был у Кейтлин, – объявил я матери однажды вечером.
Но она не поверила и вызвала врача. По вызову явился длинноволосый молодой человек и заключил, что у меня реактивная депрессия. Мать выслушала этот диагноз, зажав рот рукой и подавив вздох. Врач еще добрый час беседовал с ней, но я не прислушивался к их разговору.
В конце концов он подошел и уселся напротив меня на кофейный столик, загородив телеэкран. Мне следует заняться любимым делом, сказал он.
Я молчал.
– Ты чем увлекаешься?
– Ничем, – буркнул я.
Он щелкнул шариковой ручкой, которую держал в руке, и переместил свой вес на другое бедро, отчего столик угрожающе затрещал.
– А чем ты занимался до аварии? – спросил он.
– Дрова пилил.
– Так почему бы тебе снова за это не взяться?
– Пилить? Бензопилой? – уточнил я с издевкой, наслаждаясь его пришибленной физиономией. Он явно готов был дать себе по лбу, и я добил его: – Представьте себе, еще один несчастный случай…
Мы пришли к соглашению. От меня пока требовалось одно: звонить ему каждый день в одно
