началось с момента занятий непосредственно с Константином Сергеевичем. Иногда, стараясь проникнуть в сущность предлагаемых обстоятельств, я начинал оспаривать ту или другую деталь сцены. Станиславский терпеливо выслушивал меня и давал исчерпывающие ответы. Правда, один раз Константин Сергеевич сказал шутливо: «Какого спорщика мы пригласили в театр!»
Я этот пример привожу непосредственно из уст Василия Осиповича.
Прошло много времени и со дня работы над «Растратчиками» и со дня встреч с Константином Сергеевичем. Однако как глубоко врезалось в память все, что было связано с мучительным ростом и проникновением в тайны прекрасного мхатовского искусства. Практика не оторвана от глубоких теоретических знаний артиста. Работающие над изучением трудов Василия Осиповича в его и о нем написанных книгах прочтут и подробно проанализируют весь путь артиста.
Это было на моих глазах. Конечно, накопления происходили раньше. Бог знает, откуда появились ростки на тучном поле толстовского текста. Когда-то почти весь монолог о медиумизме в спиритическом сеансе вымарывался, расчищалось место для развития дальнейшего действия. В. О. Топорков — Кругосветлов, буквально паря в сфере «духовного эфира», горячо, почти фанатически рассказывал о «невидимом мире».
И вот в ходе работы я помню, как увлеченный В. О. Топорков ловил с легкостью жонглера посылаемые кз зрительного зала М. Н. Кедровым «шарики» помощи.
— Увлекай всех своей фантазией конкретнее, лови глаза каждого слушающего,— раздавалась творческая команда с земли, и Топорков схватывал эти обращения и с тренированной легкостью советы претворял в действие. Это часы наслаждения — не только принимать участие в такой работе, но и просто присутствовать при ее свершении. Словно приближаешься к таинству творчества, проникаешь в святая святых храма искусства. Я счастлив своим участием в этих репетициях.
Я видел Топоркова — Оргона в «Тартюфе», здесь через трагедию Василий Осипович приходил к высотам комедии. Читая главу о «Тартюфе» в той же книге «Станиславский на репетиции», видишь, как сложны раскопки, как мучительны поиски, как разбиваются надежды и уверенность и как радуется сердце, когда вдруг заблестят в не промытых еще песках крупицы золота. Золото, добытое Топорковым в Оргоне — да и в других работах,— результат упорного, кропотливого труда и неугасаемой увлеченности. Увлеченность Топоркова — это его жизненный импульс, это то, что приводит в движение и заставляет биться сердце. Эта увлеченность в любом деле, которым он занимает свое время. И я не знаю более азартного спортивного болельщика, чем Василий Осипович Топорков.
Увидев впервые велосипедные гонки, в детстве, на международных состязаниях в Михайловском манеже в Петербурге, он на всю жизнь заболел этим видом спорта. Жадными глазами смотрел он на знаменитого Сергея Исаевича Уточкина, предельно азартного спортсмена.
— Велосипедист и авиатор, он заразил меня своим азартом,— рассказывал мне Василий Осипович.— И я сел на седло велосипеда, но педагог капеллы, в которой я учился по классу скрипки, запретил мне заниматься этим спортом: утружденные рулем руки не годятся для игры на скрипке.
Огорченный Василий Осипович расстался с велосипедом. Но страсть осталась. Я сказал «страсть» потому, что и сейчас глаза его горят, когда он сидит на треке. Он сидит на краю скамьи в ритме стайеров или спринтеров, за которыми азартно следят его глаза. Состязания, происходящие вне Москвы, не охлаждают его порывов. Если для утоления этой жажды нужно выехать из Москвы, он выезжает на состязания из Москвы. Мне по душе такой темперамент «моего молодого друга».
Но есть у него еще одна, совершенно неожиданная для велосипедного болельщика страсть. Пчелы. Со смелостью настоящего пчеловода обращается Василий Осипович с этим кусачим народом. Всеми приспособлениями и инвентарем пчеловода Василий Осипович владеет в совершенстве (маской, перчатками и т.п.). Однажды этот пасечник рассказал мне историю о том, как он пропагандировал труд и пользу, приносимые трудолюбием:
— Я стоял возле улья и наблюдал за поведением матки, а рядом со мной стоял мальчишка, славный озорник. Вот видишь, говорю я ему, какие пчелки трудолюбивые. Вот посмотри, последи за этой. Видишь, она выпивает нектар из этого цветочка, смотри, теперь летит в улей, там она сложит в соты все, что набрала. А потом мы будем пить чай с медом. Видишь, как сладок плод труда. Тебе это нравится? Мальчик ответил: «Угу... убей ея». На этом моя пчелиная пропаганда закончилась, но пчеловодство я и сейчас люблю.
Велосипед… пчелы — это не хобби, это не развлечение, а увлечения — это то, без чего немыслим Топорков, это то, что питает его творчество.
Попугай, сидящий на плече Василия Топоркова, не только забавный отдых. Здесь кейф живет рядом с наблюдением.
Попугай — его подопытное животное. С ним производится работа над словом. Совсем недавно я заметил исследователю:
— Вы, Василий Осипович, не очень осторожны с вашей Лурой (так зовут попугая),— она не так уж сознательна. Вы сажаете ее на плечо, она целует глаза, а клюв у нее острый, вдруг клюнет.
— Нет, не клюнет. Чужого Лура может больно укусить, а меня никогда. Вот говорит Лура мало. Всего три слова: Лура! Алло! и Толстой! «Толстой» нечетко, я с ней занимаюсь.
Топорков сказал это серьезно, без тени юмора. И а понял, что это не шуточные увлечения, не забава сноба. Я не удивлюсь, если в работах сегодняшних физиологов, увлеченных исследованиями в области природы артистического творчества, мы найдем и вклады, сделанные Василием Осиповичем.
Но может быть, оставив в стороне научные увлечения, ты позволишь, читатель, рассказать несколько фактов, тоже типичных для Топоркова. Я придержу попугая за цветистый его хвост, чтобы он не мешал этому рассказу. До Луры у Топоркова был попугай Кайя, это был «умнейший человек», я бы сказал, с высшим образованием. Я бывал в его обществе множество раз и нахожу, что лексика его была очень богата, чуть меньше, чем у некоторых очеркистов, Василий Осипович возил его о собой всюду. Кайя скрашивала нам вечера в саратовской эвакуации.
Как обрадован был однажды Василий Осипович когда неожиданно Кайя наказал собеседника. Во время путешествия один приставучий попутчик, увидя клетку с попугаем, засыпал Топоркова нелепыми вопросами, наставлениями и всем тем, что в дороге может показаться назойливым.
— Попочка, скажи, попочка.
Кайя молчал.
— Он говорит?
— Да.
— Молодой еще,— заключил любопытный попутчик,— тебя еще надо учить.
И Кайя неожиданно отчетливо произнес:
— Не ори, дурак.
Все были ошеломлены. А Топорков сказал:
— Видите, он не только говорит, он и понимает.
Пусть эти маленькие рассказики, как цветные ниточки, выдернутые из серьезной, содержательной жизни замечательного артиста, не расцениваются только анекдотами. В них заложено зерно
