окружении Барклая ходили разговоры о желании отвести войска за Волгу, а сам Александр I говорил, что отправится в Сибирь. Это звучит, конечно же, немыслимыми гиперболами – но в нарушении обычной военной логики и был заключен единственный план победы.
«Надобно вести против Наполеона такую войну, к которой он еще не привык…»[327]
Поэтому после недели пребывания в Дрисском лагере Барклай издает приказ о новом отступлении, которое продлится до Смоленска, то есть до соединения со 2-й армией, а затем продолжится и дальше на восток. В этот момент Александр I принимает еще одно важное решение, продиктованное обстоятельствами: он покидает армию. Ответственность за отступление должна была лечь исключительно на Барклая де Толли, но не на репутацию царя. Уехать императора попросили совместным письмом три находившихся при нем сановника – А. А. Аракчеев, А. Д. Балашов и А. С. Шишков, но думается, что Александр и сам признавал необходимость такого шага и, что называется, дал себя уговорить. В цитированном выше ноябрьском письме Барклаю он признавался, что понимал – их план «неизбежно должен был встретить много порицаний и несоответственной оценки в народе»: «Нужно было с самого начала ожидать осуждения, и я к этому подготовился»[328].
В ночь на 6 июля Александр I выехал из Дриссы в Москву. В тот же день был издан подготовленный Шишковым манифест о созыве народного ополчения. В отличие от аналогичного манифеста 1806 года Наполеон здесь уже не представал в роли Антихриста и «лжемессии», но подчеркивалось, что он несет с собой «лукавства и лесть», «надеясь силою и соблазнами потрясти спокойствие великой Державы» (это был явный намек на распространявшиеся слухи, что на территориях, занятых Наполеоном, будет отменено крепостное право, как это было уже им сделано в герцогстве Варшавском). Этим скрытым угрозам врага русский народ должен противопоставить свое единство: «Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина». Механизм мобилизации патриотизма, как видим, в 1812 году изменился по сравнению с 1806 годом: манифест взывал уже не к общему церковному сознанию народа, но указывал на конкретные исторические примеры победы над врагом, восходящие к Смутному времени.
Уже 11 июля царь был в первопрестольной столице, где мог порадоваться патриотическому подъему населения. 15 июля в Слободском дворце Александр I посетил собрание дворянства и купечества, которое должно было решить вопрос о численности и составе Московского народного ополчения. В тот день дворяне жертвовали доходы от имений, купцы – целые свои капиталы, чиновники – часть своего жалованья на содержание армии; общая сумма достигала 2,4 млн рублей. Два молодых графа – Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов и Петр Иванович Салтыков – предложили сформировать за свой счет по одному кавалерийскому полку, куда намеревались перейти с гражданской службы многие из московских дворянских юношей (например, в полк Салтыкова поступил юный Александр Сергеевич Грибоедов). В качестве ратников народного ополчения было решено снарядить и снабдить провиантом на три месяца каждого десятого жителя губернии.
Первым в московское ополчение записался писатель и издатель «Русского вестника» (журнала, проводившего патриотическую литературную линию в противовес французскому влиянию) Сергей Николаевич Глинка. В дни визита Александра I в Москву Глинка, согласно его собственным мемуарам, пытался играть роль народного трибуна – например, он хотел вывести народ к заставе, чтобы встретить там Государя, распрячь его коляску и на руках нести его в город (к счастью для Александра, он избежал такой участи, въехав в Москву ночью). А в Слободском дворце Глинка обратился к присутствующим со словами, показывавшими, что ощущение «неправильной войны» проникло уже и в эти слои общества и могло восприниматься там с восторгом:
Мы не должны ужасаться; Москва будет сдана. […] Едва вырвалось из уст моих это роковое слово, некоторые из Вельмож и Превосходительных привстали. Одни кричали: «Кто вам это сказал?» Другие спрашивали: «Почему вы это знаете?» Не смущаясь духом, я продолжал: «Милостивые Государи! Во-первых: от Немана до Москвы нет ни природной, ни искусственной обороны, достаточной к остановлению сильного неприятеля. Во-вторых: из всех отечественных летописей наших явствует, что Москва привыкла страдать за Россию. В-третьих (и дай Бог, чтобы сбылись мои слова): сдача Москвы будет спасением России и Европы[329].
Посещение царем Москвы показало его общественную опору в виде той «патриотической партии», которая до войны составляла оппозицию его курсу и внесла свой вклад в отставку Сперанского. Явным шагом в эту сторону было назначение царем еще 24 мая 1812 года графа Ф. В. Ростопчина главнокомандующим в Москве. Теперь Александр ожидал от него понимания в вопросах подготовки к возможному оставлению города. В последний день своего пребывания в Москве, 18 июля, император сказал Ростопчину на прощальной аудиенции, что дает ему все полномочия, чтобы готовить городское имущество, архивы и церковные святыни к эвакуации. Но последующие недели показали, что царь ошибся, полагаясь на Ростопчина: тот всячески откладывал распоряжения об отъезде московских учреждений, поскольку они противоречили бы издававшимся им так называемым «афишкам» – обращениям градоначальника к московским жителям, где граф, верный найденному им с 1807 года стилю, представлял французов «карликами и щегольками», которые «от каши перелопаются, от щей задохнутся». Естественно, такие французы не способны занять Москву – так сатирический образ, придуманный ранее Ростопчиным, подменял представления о реальной опасности, исходящей от наполеоновской армии. Из-за этой подмены понятий эвакуация откладывалась, ее подготовка началась не раньше второй половины августа (на фоне продолжавшихся в «афишках» Ростопчина заверений, что Москва не будет сдана), а жертвой этого, в частности, стал Императорский Московский университет, который не успел спасти ни своих научных коллекций, ни библиотеку, ни даже личных вещей профессоров[330].
В Петербург Александр I прибыл 22 июля и ощутил там вокруг себя заметно изменившуюся атмосферу. Наполеон к этому времени уже вступил в Смоленскую губернию, а это значит, что пагубные последствия вражеского нашествия начали ощущать на себе не только литовская и белорусская шляхта, но и русские дворянские семьи. Возникший сразу же ропот при Дворе был вызван опасениями, что царь может лишиться дворянской поддержки: об этом Александру говорили императрица Мария Федоровна и брат Константин, призывая начать переговоры о мире. В армии же возник настоящий «генеральский заговор» против Барклая, вождями которого выступили генералы А. П. Ермолов и князь П. И. Багратион, не стесняясь между собой упрекать военного министра в трусости и называть дураком. Армейские распри как бы опять возвращали в штаб атмосферу 1806–1807 годов, которая стала тогда одним из факторов будущего поражения, и Александру I, который получал из армии, в том числе непосредственно от генералов массу корреспонденции и полностью знал о складывающейся ситуации, необходимо было что-то предпринять.
Очередное решение, которое Александр I принял в этой войне, можно назвать парадоксальным, то есть не укладывающимся в обычную
