русской армии не изменился – к нему лишь добавились последствия огромных потерь (от 30 до 40 тыс. убитых и раненых с каждой стороны), что заставляло на ходу переформировывать целые части. Но впечатление, которого Кутузов стремился добиться в Петербурге, было достигнуто: на радостях Александр I 30 августа, в день своих именин, произвел Кутузова в генерал-фельдмаршалы, его жену назначил статс-дамой и пожаловал ему 100 тыс. рублей. Истинная картина происшедшего, масштабы потерь и неизбежность оставления Москвы – все это открывалось как императору, так и всему русскому обществу постепенно.
Знаменитый совет в Филях по сути ничего не решал – Кутузов хотя и продемонстрировал накануне, что готов оборонять город, но понимал, насколько выбранная позиция на окраине Москвы для этого не годилась. В крестьянской избе, где вечером 1 сентября 1812 года собрались генералы, Кутузов, казалось, спал за столом, не принимая участия в общей перепалке. Но как только она закончилась, он открыл глаза и произнес, может быть, самые важные слова в своей жизни: «Властью, данною мне Государем и Отечеством, я приказываю – отступление». По свидетельствам сопровождавших его адъютантов, Кутузов затем всю ночь плакал и молился перед образом Богородицы. Но в глубине души ему было ясно, что именно этим тяжелейшим решением, ответственность за которое он взял на себя, и будет одержана окончательная и полная победа в войне. «Наполеон – как бурный поток, который мы пока еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет» – так передает мысль Кутузова его ординарец князь Александр Борисович Голицын[333].
Так и случилось. В Москву вошла организованная и боеспособная французская армия, а из нее вышла толпа людей, полуголодных, отягощенных награбленным добром, которые мечтали только о том, чтобы побыстрее вернуться домой. Несметные сокровища Москвы, застроенной в конце XVIII – начале XIX века многочисленными дворцами вельмож и богатых купцов и представлявшей собой во многих частях скорее соединение роскошных усадеб, нежели регулярный город, растаяли в одно мгновение в огне. Чудеса Востока, к которым так стремились французы и сам Наполеон, обернулись для них страшной сказкой в духе «Тысячи и одной ночи». Катастрофу предрекал уже тот ужас, который чувствовали солдаты наполеоновской армии, вступая в опустевший город, в котором так же, как и всегда в этой войне, перестали действовать привычные законы. Французы ожидали найти в городе отдых: удобные квартиры, рестораны, набитые снедью лавки, а обнаружили пустые дома и дворцы, которые тут же бросились грабить, оправдывая себя тем, что в ином случае все это сгорит.
Московский пожар начался уже 2 сентября в результате поджога нескольких складов, который осуществили чины московской полиции по распоряжению Ростопчина[334]. Но в пустом городе, где отсутствовал какой бы то ни было порядок и царствовал хаос, огонь распространялся так быстро и с такой силой, что его было не остановить. В Москве еще оставалось несколько сотен человек, составлявших так называемую «московскую чернь», которую сам Ростопчин страшился настолько, что, желая отвлечь ее, предлагал в своей последней «афишке» самостоятельно оборонять город на Трех горах (куда сам не явился) и даже разрешил брать старое оружие из московского арсенала. Из них к вечеру 2 сентября сформировались толпы людей, разбивавших лавки и выгребавших оттуда бесплатное спиртное. Иностранцы из числа наполеоновских солдат и офицеров, пробиравшиеся в тот же вечер в город в надежде купить себе припасов, вспоминают иррациональный ужас, который их охватывал, когда они видели приближение таких волн народа с факелами, носившихся по улицам. К следующему утру огонь распространился на большинство районов города, а в страшную ночь с 3 на 4 сентября внезапно поднялся ураганный ветер такой силы, что человека сбивало с ног, и все разрозненные очаги пожара слились в единое море. Волны бушующего пламени поднимались до самого неба на такую высоту, что были отчетливо заметны на горизонте с расстояния в сотню километров от Москвы.
Это пламя, виденное Наполеоном из окон Кремлевского дворца, навсегда сохранилось как одно из самых ярких и страшных впечатлений его жизни. Все его мечты о зимних квартирах и, возможно, о манящих перспективах дальнейшего похода в Индию разом рухнули. Настроение французского полководца хорошо передает письмо, которое он решил отправить Александру I 8/20 сентября из сгоревшей дотла первопрестольной:
Чудный и роскошный город Москва более не существует. […] Три четверти домов сожжено, осталась только четверть. Такое поведение жестоко и бесцельно. Неужели можно погубить один из красивейших городов мира и работу стольких столетий, чтобы достигнуть таких результатов? […] Если бы я предполагал, что подобные вещи делаются по приказанию Вашего Величества, я не стал бы писать этого письма, но считаю невозможным, что с Вашими принципами, Вашим сердцем и прямотой Ваших взглядов Вы приказали такие безумства, недостойные Великого Государя и великой нации. Я вел войну с Вашим Императорским Величеством без вражды: записка от Вас перед или после последнего сражения остановила бы мое продвижение. […] Если Ваше Величество сохранили еще какие-нибудь остатки своих прежних дружественных чувств, то примите дружески это письмо. В общем, Вы можете только быть довольны, что я Вам даю отчет о состоянии Москвы.
Александр I оценил полученное им письмо Наполеона как «фанфаронаду» и ничего на него не ответил. В эти дни он переживал все мыслимые упреки и унижения, которые общество решалось высказать в адрес царя. 15 сентября, в годовщину своей коронации, которая всегда отмечалась как праздник, Александр I обязан был присутствовать на церковной службе в Казанском соборе. Его уговорили не ездить по городу верхом, как он это обычно делал. Царь отправился к собору в коляске, но перед входом в храм должен был пройти несколько шагов вдоль пасмурной и угрюмо молчавшей толпы людей. От них не раздалось ни единого приветствия. Как вспоминала находившаяся в свите Александра I фрейлина Роксандра Скарлатовна Стурдза, она ощущала, что «достаточно было малейшей искры, чтобы все кругом загорелось», и у нее подгибались колени, но все закончилось благополучно[335].
Любимая сестра Екатерина Павловна, едва узнав об оставлении Москвы, 3 сентября прислала Александру несколько слов утешения и оценила события словами: «Есть вещи необъяснимые». Но затем в письме, написанном через три дня, и ей пришлось приводить объяснения несчастьям, передавая Александру множество упреков от русского общества:
Более не могу сдерживаться, несмотря на боль, которую я вам причиню, мой дорогой друг. Взятие Москвы вызвало величайшее отчаяние в умах; недовольство достигло высшей точки, затронув и Вашу персону. Если это уже доходит до меня, судите об остальном. Вас серьезно обвиняют в несчастье, постигшем вашу Империю, в общем разорении и разорении частных лиц, наконец в том, что Вы погубили честь страны и свою
