и стремились только к одному: принести как можно больше пользы делу борьбы с большевиками.
Огромное большинство русских и ответственных англичан, членов правительства и обеих палат, а также промышленные круги не сомневались в том, что советская власть падет. Но были и сомневающиеся, среди них прежде всего премьер-министр Ллойд Джордж, правительство которого решило оказать широкую помощь Деникину. Рабочая партия яростно требовала прекращения интервенции. Она была в меньшинстве в Палате Общин, но оказывала давление на общественное мнение. Когда Белую армию постигла неудача и когда как раз нужна была твердая союзническая поддержка, то эти сомневающиеся подняли голову и начали кампанию за соглашение с большевиками. Их возглавлял сам Ллойд Джордж, у которого было «влеченье – род недуга» к Ленину. Он считал, что если ему дадут возможность встретиться с Лениным, то он убедит советского диктатора в неправильности занятой им позиции.
Как только, наконец, была получена для меня французская транзитная виза, я сразу выехал в Париж, где меня ждала мать.
В российском посольстве на рю де Гренелль кипела бурная деятельность. Посла Временного правительства В. А. Маклакова[455] разрывали на части. Все от него чего-то требовали, многих надо было устраивать. Некоторые видные общественные деятели, в том числе П. Б. Струве, жили в посольстве. В то же время надо было принимать разные русские делегации и вести ответственные раз говоры с представителями правительства Франции. В Париж только что приезжала делегация с юга России в составе генерала А. М. Драгомирова[456], Н. И. Астрова[457] и графини С. В. Паниной[458]. У них были очень ответственные поручения от генерала Деникина, в выполнении которых должен был принимать участие и В. А. Маклаков. Он порой хватался за голову и не знал, за что приняться. Я сам видел это в посольстве.
Мою мать разыскал Савинков, которого, я думаю, она раньше никогда не встречала, и пригласил нас обедать в какой-то дорогой ресторан. Обед был сервирован в отдельном кабинете. Стол был в цветах. Распоряжался всем господин в форме морского офицера, уже преклонных лет. Я случайно знал, что он был исключен из российского флота за какую-то историю. У Савинкова он состоял кем-то вроде правителя дел, или, во всяком случае, заведующего приемами. Кроме нас и этого господина в форме морского офицера за столом сидели два французских генерала и, кажется, три полковника. Разговор шел о высшей политике и о необходимости военной помощи белым. Моя мать спокойно и умело вела беседу, а как только мы остались одни, она рассмеялась и сказала мне:
– Этот Савинков все форсит перед французскими генералами из-за Гарольда Васильевича (мой отчим). Хотел показать свои высокие английские связи. Смех, да и только!
Мы торопились в Таранто на юге Италии, чтобы сесть там на большой пароход, совершавший тогда рейсы между Италией и Константинополем. Все другие пути еще не были восстановлены, а мы хотели как можно скорее попасть в Россию, на территорию расположения Вооруженных сил Юга России, т. е. белых армий.
На Москву и отлив к морю
С нами вместе в купе итальянского поезда оказались два члена правления большого петроградского банка. Им удалось бежать в Финляндию, и теперь они спешили добраться до Ростова, чтобы приводить в порядок ростовское отделение своего банка.
Оба они нисколько не сомневались, что с юга пойдет восстановление хозяйственной жизни России, разгромленной большевиками и в тот момент очищаемой белыми войсками.
На вопрос моей матери, уверены ли они в быстром очищении России от большевиков, оба банковских деятеля, точно заранее сговорившись между собой, сразу ответили:
– Знаете, банкиры люди осторожные. Если уж мы так говорим, то так и будет.
В Константинополе нам удалось довольно быстро устроиться на грузовой пароход, шедший через крымские порты в Новороссийск.
Стояло солнечное крымское лето, и много публики было в садах и парках. Мало что напоминало Гражданскую войну, разве только английские офицеры в легких рубашках с короткими рукавами и в штанах с обнаженными коленями. Но они терялись в спокойной и даже по-летнему праздничной русской толпе.
Меня поразил только двуконный извозчик. Отвечая на наши вопросы, он сказал:
– Конечно, теперь куда лучше, все можно достать, а при советской власти ничего не было.
Потом, сделав паузу, он добавил:
– А только так не останется, они снова придут.
– Почему ты так думаешь, – сразу вскрикнули мы оба.
– Да так уж, поверьте мне, весь городской народ так думает.
Я полузабыл его слова, когда мы ехали в поезде через Кубань. У станций был вид далекого тыла фронта. Везде жизнь. Много военных. Казаки в черкесках ждут на платформах очередного поезда, сидя на своих седлах. Всюду кипящая жизнь и порядок.
Я вспомнил, как год и восемь месяцев перед этим я пробирался через затихшую Кубань и тогда думал, что на ней никогда не восстановится жизнь.
Но вот произошло чудо.
Мы не остановились в Екатеринодаре, так как спешили в Ростов, куда сравнительно недавно переехал весь правительственный Екатеринодар. Моего отчима в Ростове не оказалось, так как он вместе с начальником английской военной миссии ген. Хольманом объезжал фронт. Мы сразу попали в большую казенную квартиру Ратькова-Рожнова, которая оказалась своего рода проходной казармой для лиц, состоявших в правительстве ген. Деникина (находившегося в Таганроге), ближайших их сотрудников и родственников. Через эту квартиру постоянно мелькали М. М. Федоров[459] и Н. И. Астров, которые, вероятно, останавливались в ней на ночь, когда приезжали из Таганрога с ночевкой в Ростов. В ней жил кузен хозяина квартиры со своей женой А. Н. Ратьков-Рожнов, двое сыновей которого погибли в боях с большевиками. Через эту квартиру все время мелькали главным образом штатские люди, связанные с Белым движением, но появлялась и военная молодежь, по тем или иным делам приезжавшая в Ростов с фронта. Мы там прожили несколько дней и перевидали много народу. У всех, начиная от членов Особого совещания при Главнокомандующем (правительство) и кончая студентом-вольноопределяющимся, приехавшим в Ростов, чтобы оформить свое производство в прапорщики, было совершенно твердое убеждение в неминуемую и скорую окончательную победу над красными войсками. Иногда спорили только о сроках. Более сдержанные люди сомневались в том, что Москву удастся занять до Рождества.
Такое настроение объяснялось и оправдывалось вестями, поступавшими из районов боев. Белые армии быстро катились на север. Были взяты Царицын, Харьков, Киев. За Харьковом последовал Курск, двигались в направлении Орла.
Войска были воодушевлены бурными встречами населения белых воинов. Освобождение от советской власти каждого города превращалось в настоящий праздник. Бросали на их путь цветы, целовали командиров частей.
Мой приятель, капитан (а может быть, уже полковник) л.г.
