Павловского полка Михаил Евгеньевич Жибер однажды рассказал мне, позже уже в Париже, как он был послан от гвардейского отряда в сопровождении трех или четырех подчиненных квартирьером в Киев.
Они въезжали в город очень осторожно, так как из него вышли еще не все красные части. А на другом конце широкой площади уже маячили украинские гайдамаки в своих театральных костюмах. Однако, завидев людей с русскими погонами на плечах, украинцы поспешно ретировались. Проезд же кап. Жибера через киевскую площадь был сплошным триумфом. Ему целовали сапоги в стременах, его самого и его людей забрасывали цветами. В конце концов, их убедили верхами въехать в зал, где происходило собрание, приветствовавшее белых русских воинов.
Их было только четверо, а их части еще находились за Днепром.
Когда много лет спустя, в эмиграции, я убеждал ныне покойного Жибера записать эту сцену, то он, с некоторым оттенком раздражения, говорил:
– Нет, зачем, все равно из этого ничего не вышло, и я теперь только парижский шофер такси, а ведь мог бы закончить свою жизнь в России, освобожденной нами от большевиков, начальником дивизии.
Мой отчим, появившийся в гостеприимной квартире Ратькова-Рожнова, был полон рассказов о делах на фронте и о настроениях белых войск. И он, и его генерал остались очень довольны тем, что видели там, где белые сражались с красными. Они признавали, что большевики многочисленны, но как-то этому не придавали большого значения. Они находили, что дух белых прекрасен и что их порыв вперед нисколько не ослабевал.
Таково было мнение в начале сентября двух наблюдательных англичан – моего отчима, очень опытного журналиста и английского генерала. Мой отчим говорил по-русски, как русский. Генерал Хольман давно изучал русский и знал его довольно хорошо.
Их рассказы о настроениях на фронте совпадали с тем, что мы слышали в Ростове. Эти настроения очень ярко переданы в телеграмме моего отчима, появившейся в лондонском «Таймзе» еще 18 июня, т. е. до приезда моей матери и меня в Ростов.
Он писал:
«Екатеринодар неподражаем (правительственные учреждения еще тогда не переехали в Ростов, и это относилось ко всей территории, занятой белыми). Представьте себе половину военного министерства, половину Вестминстера (парламент и правительства) и Флит стрит (улица в Лондоне, где помещаются редакции больших газет), скучившиеся вместе, скажем в Таунтоне (небольшой город в южной части Англии). Все эти люди спят по три человека в комнате. Они одеты как попало и на них нерегулярная форма. Но они заняты освобождением Англии. По виду это некоторые растерянные жители Петрограда и Москвы, оказавшиеся на казачьей земле. В действительности же здесь центр Крестового Похода. Многие знакомые, которых я встретил, сильно изменились. Они разорены в финансовом отношении. Они не знают, где находятся члены их семейств. Но здесь царит поразительный дух, походный дух, дух Крестового Похода. Бывают неудачи, но они скорее физического, чем морального характера… Энтузиазм распространяется по всему фронту и приносит победу за победой. Быстрота продвижения вперед поистине дикая…»
Ген. Хольман предложил нам свою большую квартиру, реквизированную для него в самом центре Ростова, куда мы втроем скоро и водворились. Сам генерал постоянно был в разъездах и на этой квартире появлялся редко, но оставил в наше распоряжение своего денщика.
Через эту квартиру все время мелькали английские офицеры, отправлявшиеся в русские боевые части в качестве инструкторов для обучения наших офицеров обращению с английским боевым снаряжением, от танков до пулеметов. Кроме небольшого авиационного отряда, никаких английских войск на нашем фронте не было.
Эти английские офицеры-инструктора встречались у нас с русскими офицерами. Из-за языка общение было нелегким. Но они считали себя союзными боевыми товарищами белых русских. Улыбки не сходили с их лиц, а разговоры из-за языковых барьеров ограничивались главным образом хлопаньем друг друга по плечам.
Такое же дружественное отношение проявил ко мне английский майор, проживший у нас на квартире в Ростове несколько дней, когда много лет спустя после катастрофы он встретил меня на лондонской улице. Он сразу заставил меня побывать с ним в нескольких лондонских пивных.
Мою мать довольно скоро привлекли к участию в работе в каких-то правительственных комитетах для обсуждения вопроса по улучшению осведомления Запада о событиях в России. Я же почти сразу поступил в правительственный отдел пропаганды с определенным заданием составления радиосводок по-французски для передачи их на Запад.
Сводки эти я составлял ежедневно, отправляя их в Таганрог на просмотр штабом Главнокомандующего. Оттуда, как мне говорили, они посылались в Екатеринослав (теперешний Днепропетровск), где по тогдашним временам находилась мощная радиостанция. Но мне никогда не удалось узнать, доходили ли мои радиопередачи до стран Запада.
Нас совершенно случайно разыскала наша приятельница Вера Моторнова (впоследствии Жибер), кавалер двух Георгиевских медалей. А вскоре за ее появлением нам дали знать, что на вокзале в вагоне командира казачьей бригады находится больная брюшным тифом Тамара Дроздова.
Обе они были сестрами милосердия на большой войне в том же передовом санитарном отряде, где служил и я. Вся моя семья была с ними в самых приятельских отношениях.
Моя мать не побоялась перевести больную Тамару Дроздову на нашу квартиру – брюшной тиф при принятии некоторых мер предосторожности считался не заразным. Подруги соединились. Но Вера работала в военном госпитале на Кубани и не считала себя вправе бросить эту работу. Тамара после выздоровления собиралась вновь отправиться в какую-либо боевую часть. Но сперва нужно было поехать в санаторию для окончательного выздоровления.
Однако вышло иначе. Между мной и Тамарой вспыхнул бурный роман. Трудно это объяснить, но это так. Я уже писал выше, что в течение почти пяти лет я и Тамара иногда неделями жили под одной крышей и сидели за одним столом, но совершенно не обращали внимания друг на друга. И вдруг теперь, почти через пять лет…
Она уехала в санаторию в Анапу, где находилась часть ее семьи, чтобы после выздоровления повенчаться там со мной.
В Ростове и в тылу фронта как будто все шло своим чередом. А на фронте белые войска продвигались вперед, очищая от большевиков все новые уезды. Думаю, что только в конце октября или в ноябре стали появляться первые сведения о красной кавалерии и о том, что в некоторых местах фронта советской кавалерии удавалось заходить в тыл наших частей.
Но вначале этому не придавали никакого значения даже лица, стоявшие близко к власти. Достаточно сказать, что в двадцатых числах ноября моя мать поехала в Харьков на местный съезд партии Народной Свободы и вернулась оттуда благополучно. А, кажется, через неделю красные уже были
