1927. С. 127–128.
804
Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 240.
805
Barratt G. R. M. S. Lunin, Catholic, Decembrist. P. 27.
806
Гессен С. Я., Коган М. С. Декабрист Лунин и его время. С. 21.
807
Чичерин А. В. Дневник 1812–1813 / Пер. с фр., подгот. к печати С. Т. Энгель и М. И. Перпер. М., 1966. С. 131.
808
Карсавин Л. П. Католицизм. Пг., 1918. С. 10.
809
Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 167.
810
Цимбаева Е. Н. Русский католицизм. Забытое прошлое российского либерализма. С. 55.
811
Розен А. Е. Записки декабриста. С. 265.
812
Свистунов П. Н. Отповедь. С. 292.
813
Восстание декабристов. Документы. Т. 14. Дела Верховного уголовного суда и Следственной комиссии / Под ред. М. В. Нечкиной. М., 1976. С. 337.
814
См.: Оже И. Из записок // Русский архив. 1877. № 5. С. 62.
815
Свистунов П. Н. Отповедь. С. 292.
816
Оже И. Из записок // Русский архив. 1877. № 4. С. 524.
817
Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России. С. 616.
818
Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 164.
819
Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России. С. 617.
820
Многотомный труд католического историка Джона Лингарда служил Лунину источником для выстраивания параллелей между английской и русской историей. При этом соотношение политических и религиозных идей у английского историка и ссыльного декабриста было различным. Это хорошо видно на примере их интерпретации событий 1215 года, когда английские бароны заставили своего короля Иоанна Безземельного подписать Хартию вольностей. Лингард излагает события следующим образом. Осенью 1214 года бароны образовали тайный союз и составили список вольностей, которые они собирались потребовать от Иоанна Безземельного. Король отверг их притязания и с опорой на духовенство, которому были предоставлены исключительные привилегии, и иностранные войска стал готовиться к подавлению мятежа. Обе стороны отправили гонцов в Рим для того, чтобы заручиться помощью папы Иннокентия III. Папа поддержал короля, недавно признавшего себя его вассалом. Но бароны не отступили и на Пасху 1215 года, с двумя тысячами рыцарей возобновили свои требования королю. Иоанн ответил: «С таким же успехом они могли бы потребовать мою корону. Неужели они думают, что я предоставлю им свободы, которые сделают меня рабом?» (Lingard J. A History of England, from the First Invasion by the Romans. Vol. 3. London, 1837. Р. 46). Бароны подняли восстание, заняли Лондон и вынудили короля подписать хартию. Лингард, как католический историк, осуждает баронов, восставших не только против короля, но и против папы, и явно стремится принизить историческое значение этого события: «Эта хартия прославилась в истории как предполагаемая основа английской свободы. Однако ее не следует рассматривать как новый свод законов или даже как попытку внедрить великие принципы законодательства. Его создатели не намеревались нарушать или улучшать национальную юриспруденцию: их единственной целью было исправить злоупотребления, которые выросли из феодальных обычаев при деспотизме Вильгельма I и его преемников, и средства, которые они придумали для этой цели, были включены в хартию, дарованную, если использовать язык наших древних статутов, королем своим вассалам и свободным людям королевства» (Ibid. P. 43). Следуя фактическому материалу английского историка, Лунин отклоняется от его интерпретаций. Проводя параллель между этим собтием и тайным обществом, он делает малоутешительный вывод: «В несколько веков нашего политического быта мы едва придвинулись к той черте, от которой пошли англичане» (Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 66). Для Лунина католицизм был не менее важен, чем для английского историка, но и завоеванную английскими баронами свободу он ценил высоко. Поэтому он обходит молчанием вопрос об отношении папы к этим событиям и ограничивается утверждением, что «в Англии конституция сложилась много раньше 16-го столетия, в лоне католической церкви», потому что католичество «всюду было источником конституционных принципов» (Там же. С. 198, 210). Если Лингард придерживается строго религиозной точки зрения на политические события, то Лунин, наоборот, в католической церкви видит источник политических свобод.
821
Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 164.
822
Цитата из Лингарда имеет и еще один автобиографический смысл. Столь резкая характеристика рыцарства для Лунина, возможно, связана с переосмыслением собственного жизненного пути. Молодой Лунин своей безумной отвагой, неоднократно демонстрируемой в сражениях и на дуэлях, а также личным бескорыстием напоминал рыцаря. Современники ассоциировали его с Дон Кихотом. Эту сторону лунинской личности хорошо почувствовал Г. Чулков: «Есть одно слово, которое характеризует Лунина точно и, так сказать, исчерпывает вполне его личность: Лунин был рыцарь. Он был живым анахронизмом – этот воистину средневековый человек. Он вел себя по-рыцарски и с крепостным человеком, и с царем, и с начальником, и с женщиной. Он был рыцарь везде и всегда, во всякой обстановке и при всяких обстоятельствах – и во дворце, и в салоне, и в парижской мансарде, и в каторжной тюрьме. Он был рыцарь, потому что не боялся смерти, верил в безусловную истину, в долг и в честь, потому что он, как Дон-Кихот, любил Дульцинею, потому что он, как Гамлет, был заворожен на всю жизнь таинственным голосом, прозвучавшим в Эльсиноре в ту бурную ночь, когда он впервые покинул отчий дом в поисках неведомого» (Чулков Г. Мятежники 1825 года. С. 261–262). Эта романтическая характеристика, верная по отношению к молодому Лунину, не соответствует настроениям сибирского изгнанника, переосмысляющего заблуждения своей юности. Стилизуя свои варшавские воспоминания под рыцарские романы (старинный замок с зубчатыми башенками, молодая владелица замка с лазоревым взглядом, ее белое покрывало, развевающееся в воздухе, как условный знак, звуки серенады и лязг оружия, нарушивший гармонию), Лунин произносит себе суровый приговор: «Безумная, преступная суетность моей жизни» (Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 182). Новый идеал он понимает совершенно иначе: «Я желаю епископского сана, но больше жажду освободиться [от пут] и быть во Христе» (Там же. С. 172).
823
Даже Местр в 1804 году после участия папы Пия VII в коронации Наполеона резко осудил понтифика: «Во Французской революции все чудесным образом плохо. Но на этот раз это nec plus ultras. Все преступления Александра VI менее возмутительны, чем это отвратительное отступничество его слабого преемника» (IX, 290)». Но уже в 1809 году, когда Пий VII, осудив вторжение французов в Рим, был детронирован и стал фактически пленником Наполеона, Местр пересмотрел свое отношение к нему: «Я был чрезвычайно оскорблен этой коронацией, но если он и был
