alt="" src="images/img_8"/>
Ясности и абсолютной точности его режиссерских планов можно было удивляться. Я помню работу над спектаклем «Тартюф» в театре бывш. Корша. Весь спектакль Андрей Павлович решал декоративно, только в черных и белых тонах. Такое решение не было произвольным. Он отталкивался от цвета сутаны и воротников Тартюфа. Такое строгое цветовое решение требовало лаконичных декораций. Это слово было произнесено на первой же репетиции. Сейчас оно часто употребляется в суждениях о выразительности. Он понял его значение для театра одним из первых. Он точно знал, чего хотел от актера, был очень строг и не допускал никаких отклонений от намеченного рисунка.
Помнится, что к третьей репетиции все уже знали роли, да так, что суфлер Л. С. Волынский (один из последних представителей этой редкой сейчас профессии, кстати сказать, весьма нужной в театре) только присутствовал на репетициях. Сам Андрей Павлович, репетировавший Тартюфа, к этому времени твердо знал не только текст, но и всю внутреннюю линию и своего образа и всех остальных действующих лиц.
Будучи еще студийцем, я играл в этом спектакле Дамиса, это моя первая ответственная роль в театре. Я старался не отставать от других. Однажды Андрей Павлович сказал:
— Знаешь, Петкерчик, не маши руками, они тебе пользы не принесут. Когда станешь опытнее, поймешь это.
Следуя его наставлениям, на одной из репетиций я попросил портного спеленать мне руки кушаком, который составляет часть туалета Дамиса. Связанными руками трудно жестикулировать.
Поэтому волей-неволей весь мой темперамент ушел вглубь и клокотал там, когда я произносил первые слова Дамиса: «Небесный гром пусть разразит меня, пусть буду я последним негодяем, пусть все, что хочешь, если я чего-нибудь не выкину».
Андрей Павлович прервал репетицию и похвалил меня за находчивость в работе.
— Сам придумал? — спросил он.
— Нет, это мне посоветовала Мария Михайловна.
— Тогда хвалю вдвойне.
Он поцеловал ручку Марии Михайловне Блюменталь-Тамариной и мне посоветовал сделать то же. Я и тут последовал его совету.
Меня перевели в труппу после того, как я на показе сыграл роль Виктора в водевиле «Воздушные замки» Хмельницкого.
За все время пребывания в Коршевском театре я сыграл много ролей и за это своей судьбе премного благодарен.
В первый сезон мне дали роль Транио в пьесе «Укрощение строптивой», которую играли в филиале Коршевского театра (сейчас на этом месте театр имени Станиславского, а прежде был кинотеатр «Арс»).
У меня всегда было стремление к характерным образам. Но, получив роль в шекспировской комедии, я, признаюсь, струсил.
Мой учитель Н. М. Радин играл Петруччо и попросил В. А. Кригера, игравшего небольшую роль Сляя, помочь мне. Владимир Александрович был прирожденным комедийным артистом на амплуа «комика-простака с пением». В наше время эти определения отмирают, но в прошлом они очень точно характеризовали актера и определяли круг его ролей.
Началось все походя.
— Поди сюда,— сказал Владимир Александрович.— Роль, конечно, знаешь?
Надо сказать, что отрицательный или неуверенный ответ мог очень повредить актеру. Еще только узнав, что вам поручается какая-то роль (большая или маленькая, все равно), вы уже должны были, по традиции этого театра, сидеть с книгой или тетрадкой и сами разбираться в тексте.
Мой утвердительный ответ вызвал одобрение.
Началась рептиционная работа по тем канонам, которые облегчали соединение всех элементов актерского творчества в образе.
— Кто такой Транио? — спросил Владимир Александрович.
— Слуга,— ответил я.
— Будешь разговаривать почтительно. Начинай.
Я сел на того же конька изъезженных штампов, на который удобно усаживаются все актеры. В Коршевском театре начала двадцатых годов это не очень возбранялось. Владимир Александрович меня не останавливал, он давал полную возможность для «самовыявления». Иногда только вставлял дельные замечания. Не стану критиковать те приемы, к которым прибегал Владимир Александрович. В общем, они открывали путь к утешительным результатам в пределах потребности театра того времени. Не стесняюсь я признаться и в успехе: эта роль принесла мне самоутверждение, столь необходимое для развития актера. При самокритичном отношении к собственному труду это животворящий стимул.
Решившись быть нескромным, расскажу, что нашем спектакле присутствовал А. И. Южин. Дрожащим от волнения меня представил ему Н. М. Радин, пояснив что я от Синельникова.
— Что же, это великолепный режиссер и учителя. Я бы взял к себе такого молодого человека, но у нас он дольше будет шлифоваться.
Это была очень большая похвала, и мой юношеский дневник пополнился еще одной радостной записью.
Помимо Транио я играл офицера Мортимера, а позднее танцмейстера Деперо в «Мадам Сан-Жен» В. Сарду.
Катрин Юбше играла В. Н. Пашенная. Она по доброй воле вводила меня на роль танцмейстера.
В этот период в Коршевском театре не было ассистентов режиссера, работавших по вводам,— все решалось доброжелательностью «старших» товарищей. Театр жил своей собственной, очевидно, отличной от других театров жизнью. Частые премьеры выявляли артистов со всех сторон. Профессиональная ответственность была опорной точкой в этом трудном деле. Творчеству отдавались все, кто жил и работал здесь. И обычное актерское соперничество больше походило на творческое соревнование.
Дни моей коршевской жизни были отмечены радостями, праздниками и тяжелыми буднями.
Я заговорил о «Мадам Сан-Жен». И, вспоминая об этом спектакле, вспомнил об уроке, продиктованном жизнью.
Я играл маленькую роль офицера Мортимера, а двух других офицеров играли Боря Ливанов и Володя Березин. Оба они были рослые и необыкновенно красивые юноши, я же в сравнении с ними — щупл и худ. Я мобилизовал котурны и толщинки, чтобы хоть как-то дотянуться до моих товарищей. Нос был наращен гуммозом. Кок парика настолько высок, что не соответствовал размеру маленького, еще юношеского лица. На просмотре гримов и костюмов Ливанова и Березина приняли без поправок. Но когда появился я, в зале начался невероятный хохот.
— Вот если бы ты играл пугало на грядках с цветной капустой, я бы тебя похвалил,— сказал Петровский.— Сейчас же вытащи вату, сними гуммоз и приходи обратно. Подберите ему другой костюм.
Через некоторое время Андрей Павлович позвал меня к себе. Мы долго беседовали. Он сказал, что понимает мое стремление к перевоплощению, но пути к нему идут не через вату и гумоз.
— Вот раздену тебя, не допущу никакого грима, и играй.
Наверно, он заметил мое вечное стремление выйти на сцену, запрятавшись в чью-нибудь личину.
В пьесе Эрнста Толлера «Эуген Несчастный» я получил роль балаганщика в очередь с А. П. Петровским. Я почти возгордился: получить интересную характерную роль, да еще делить честь этой работы с таким выдающимся артистом, каким был Андрей Павлович. Было
