Что она никогда не будет больше со мною разговаривать. Что никогда не ожидала, что человек моих лет будет вести себя столь ужасным образом. Грозила пожаловаться государю и попросить его покарать все наше семейство.
– Что же ты ответил?
– Ах, – целую уйму разных вещей! Но к чему теперь все это. Мы ведь выиграли нашу борьбу. А это главное. Мы выиграли, и Ксения – наша. <…>
Гоф-фурьер Ксении Александровны Березин сидел на стуле и читал газету.
– Доложите, пожалуйста, обо мне ее императорскому высочеству.
Березин удивленно посмотрел на меня. Такая официальность была для него новостью – я всегда входил без доклада. Он улыбнулся, или же мне это так показалось, и повел меня в салон великой княгини. Еще вчера мы пили веселой компанией чай в этой чудесно обставленной комнате, но сегодня мне уже все казалось другим. Я стоял и смотрел на дверь в спальню Ксении.
– Как странно, – подумал я, – что она так долго не идет…
И вдруг она вошла с опущенными глазами, в простой белой шелковой блузе и синей юбке. Она остановилась у окна в выжидательной позе. Я взял ее за руку и повел к двум мягким креслам. Мы говорили почти шепотом, и мне казалось, что мы говорили одновременно. Раньше мы обменивались поцелуями, но это были поцелуи кузенов. Теперь я поцеловал ее как ее будущий супруг…
– Пойдем к папа и мама, – сказала Ксения. – Будь осторожнее с мама. Она еще сердится. Она прямо хотела уничтожить твоего отца за его настойчивость добиться ее согласия.
Я рассмеялся. В этот момент я был готов бороться против всех императриц мира.
Стараясь выглядеть не рассерженной, императрица поцеловала меня и сказала:
– Я не должна была бы тебя целовать. Ты ведь отнимаешь у меня дочь. Но что я могу поделать? Пожалуйста, передай своему отцу, чтобы он, по крайней мере, в течение года не показывался бы мне на глаза.
Император приветливо кивнул мне. Он уже успел позвонить по телефону моему отцу, прося немедленно прибыть в Аничков дворец. И через пять минут главный виновник происшествия вошел в салон императрицы, невозмутимо улыбаясь. Александр III отдал приказание прислуге предупредить всех членов императорской фамилии о том, что сегодня в половине девятого состоится обед, на котором будет объявлено о нашей помолвке.
За столом Ксению и меня посадили рядом. Государь выглядел довольным, и царило приподнятое настроение. <…>
20 октября 1894 г. Никки и я стояли на веранде чудесного Ливадийского дворца с мешками кислорода в руках: мы присутствовали при последних минутах Александра III.
Даже соленое дыхание южного моря не могло вернуть к жизни человека, поставившего себе целью жизни предотвратить беспощадный ход революции. Кончина Александра III была подобна его жизни. Являясь убежденным врагом звучных фраз и мелодраматических эффектов, царь при приближении последней минуты лишь пробормотал короткую молитву и простился с императрицей.
Люди умирают ежеминутно, и мы не должны были бы придавать особого значения смерти тех, кого мы любим, но тем не менее смерть императора Александра III окончательно решила судьбу России. Каждый в толпе присутствовавших при кончине Александра III родственников, врачей, придворных и прислуги, собравшихся вокруг его бездыханного тела, сознавал, что наша страна потеряла в лице государя ту опору, которая препятствовала России свалиться в пропасть. <…>
Александра III все боялись как огня.
– Перестань разыгрывать царя, – телеграфировал Александр III тому же Сергею Александровичу в Москву.
– Выкинуть эту свинью, – написал царь на всеподданнейшем докладе, в котором описывались скандальные действия одного сановника, занимавшего ответственный пост, который ухаживал за чужой женой.
– Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать, – ответил он одному министру, который настаивал в Гатчине, чтобы Александр III принял немедленно посла какой-то великой державы.
Однажды какой-то чрезмерно честолюбивый министр угрожал отставкой самодержцу. В ответ на эти угрозы царь взял его за шиворот и, тряся как щенка, заметил:
– Придержите-ка ваш язык! Когда я захочу вас выбросить, вы услышите от меня об этом в очень определенных выражениях.
Когда Вильгельм II предложил Александру III «поделить мир между Россией и Германией», царь ответил:
– Не веди себя, Вилли, как танцующий дервиш. <…>
Трагедия России заключалась в том, что такому волевому человеку было суждено умереть в возрасте сорока девяти лет.
На службе трех императоров
Н. А. Епанчин
1
Начало царствования императора Александра III было грустное, даже жуткое. Все были взволнованы мученической кончиной его отца; не ясно было, какое направление даст новый государь внутренней политике, недостаточно известно было, как он относится к преобразовательной деятельности его отца… Как это часто бывает, наследник был не совсем в ладах с отцом… <…>
Отчасти такое явление объясняется психологическими причинами и наблюдалось во всех странах, где был монархический образ правления. При самых добрых, искренних, сердечных отношениях между отцом и сыном бывает и натянутость отношений между монархом и его наследником. Монарх невольно чувствует в сыне лицо, которое будет ему наследовать, и именно после его смерти; это невольно порождает известную ревность, подозрительность; монарх невольно видит в сыне человека, как бы ожидающего открытия вакансии. Наследник тоже по психологическим причинам видит в отце лицо, которое как бы задерживает его воцарение. Кроме того, в этом вопросе две стороны – отцы и дети, а между ними не может не быть разницы в воззрениях на жизнь, и то, что отцы считают несвоевременным или преждевременным, дети считают неотлагательным, необходимым.
В отношениях императора Александра II и его наследника была еще особая причина разногласия и даже, в известной степени, охлаждения – это условия их семейной жизни.
Цесаревич отличался спокойным темпераментом, и его семейная жизнь была образцовой; не то было у императора Александра II. Супруга его много страдала нравственно вследствие измены мужа, и это не мог не принимать к сердцу сын ее, цесаревич.
Вследствие этих условий между отцом и сыном не было тесных, дружеских, родственных отношений. Было немало случаев, доказывающих, какие трения были между отцом и сыном.
Одна из причин – это, по-видимому, то обстоятельство, что в семье любимым сыном был старший, цесаревич Николай Александрович. Я не хочу сказать, что остальных детей родители не любили, а говорю только, что в семье Александра II, как это часто бывает, одного из детей больше любили, как бы предпочитали остальным. <…>
Вообще цесаревича [Николая Александровича] окружала атмосфера симпатий, и понятно, что родители не могли не любоваться им, [не] ценить его и [не] гордиться им.
Не то было с Александром Александровичем. По внешности – некрасивый, мешковатый – ни в
