оно и случилось. Бедный Петр Савельич через три дня умер.
Добрый редактор, не говори мне, что это лучше не печатать. Нет, об этом нужно обязательно сказать, потому что так оно и было.
— Я умру… закроют театр. Тогда ты поступишь в МХАТ,— сказал мне Владимир Александрович.
В 1932 году я приехал в Сочи. В вестибюле гостиницы «Ривьера» я увидел М. М. Шлуглейта, мужа Викторины Владимировны Кригер. Он был взволнован.
— Что с вами? — спросил я.
— Умер Владимир Александрович…
В начале января 1933 года закрыли театр бывш. Корша, а с 1 февраля 1933 года в моей трудовой книжке значится: «Принят в Художественный театр».
Мистика? Наваждение? Ни в то, ни в другое не верю. Верю фактам.
А вот и смешной казус.
Выла премьера спектакля «Инженер Мерц». Я пришел задолго до начала: разыгравшийся радикулит не давал ходить быстро. Я передвигался в щадящей поясницу позе.
— Вот так загогулина,— сказал, увидев меня, Владимир Александрович.— Что с тобой?
— Болит,— ответил я.
— Это утюн,— поставил диагноз Кригер.— Сейчас вылечу. Щепку, метлу, топорик.
Я принес весь набор.
— Вася,— сказал он Топоркову,— садись на метлу, будешь бегать вокруг и три раза повторять фразу, которую я тебе скажу. Ты ложись поперек двери,— приказал он мне.
Я лег. Владимир Александрович положил на поясницу щепку. С опаской спрашиваю:
— Что вы делаете?
— Утюн рублю,— отвечает Кригер, ударяя топориком по щепке, а Василий Осипович, прыгая на метле вокруг, приговаривал:
— Руби, руби, чтоб не болел.
И так до трех раз. Вокруг все хохотали. Когда я встал, то почувствовал некоторое облегчение.
В спектакле я играл старика. Небольшая боль и согбенность в какой-то мере даже оказали мне «творческую» помощь.
На следующий день я пришел совершенно скрюченный. Владимир Александрович, увидев меня, серьезно заключил:
— Значит, это не утюн.
Я рассказал об этих особенностях Кригера для того, чтобы ты, читатель, представил себе по возможности полно этого необыкновенного человека и артиста.
Театральный Мюнхгаузен
Его знала вся театральная Москва двадцатых годов. Я познакомился с этим уникальным человеком в Коршевском театре.
Если услышите его мягкий, словно ворсистый, тенорово-баритональный голос, его несколько фатоватый с дворцово-петербургским акцентом говор, вы мигом вообразите себе элегантного брюнета с маленьким брюшком. Тонкость его манер буквально воспринималась, как это не странно, на слух.
Но если не только послушать, но и посмотреть на него, то обнаружится человек со следующими скромными антропологическими показателями: рост — 155, размах «косой сажени» в плечах всего — 46, грудь впалая, животик и того хуже, лысина, покрытая перьями желтоватой курицы, да два маленьких глазика, увлажняющиеся слезой от хохота и даже от улыбок. В театре его называли «Радин для бедных». Настоящая же его фамилия была… впрочем, здесь я останавливаю свое перо, дабы его потомки — убежден, хорошие люди, как и их предок,— не привлекли меня к ответственности за клевету.
Условимся называть его Георгием Владимировичем Лочкиным. Георгий Владимирович в театре играл характерные роли. Его физические данные не позволяли расширить диапазон, однако все, что он играл в театре, было достойно самой высокой похвалы. Он был музыкален — недурно играл на рояле, хотя больших опусов в его исполнении я не слышал.
Итак, отметив несколькими словами его артистичекие качества, я перейду к рассказу об особых качеств этого редкостного человека.
Наша первая встреча произошла во дворе Коршевского театра, когда мы, молодые актеры, играли во время перерыва в футбол. Площадка не соответствовала стандартным размерам, ворота были обозначены декоративными откосами. Во время игры возник спор. Мы шумно и беззлобно доказывали друг другу свою правоту. Но вдруг наши пререкания были остановлены громким, но авторитетным вмешательством Георгия Владимировича:
— Друзья,— мирно и снисходительно сказал он,— вы вообще играете, не соблюдая правил, вы опошляете прекрасную игру. Позвольте, я прореферирую.— Он взял свисток, и игра началась. Через минуту мы был остановлены нашим авторитетным судьей:
— Брёкенсвич,— сказал он.
Слово это было непонятно, и Георгий Владимиров пояснил:
— Игрок, пасующий мяч своему партнеру через противника левой ногой, должен обязательно после удара обойти противника справа, дав ему выход в поле, иначе получится «эбсфрич»,— а это недопустимо.
Его абсолютное снисходительное спокойствие было убедительно. Мы не могли не подчиниться.
Игра возобновилась, но вскоре объективный рефери резким свистком остановил игру: снова нарушение, на этот раз «каппербрюк». Эффектное английское слово на чистом «кокни» снова потребовало разъяснения. Оно сейчас же было дано:
— Посылка мяча через поле на противника, стоящего близ своей команды, штрафуется как нарушение установкой мяча справа от ворот в шести ярдах.
Эта футбольная эрудиция нас так поразила, что даже звонок, возвещавший о конце перерыва, был едва услышан.
Я восхищенно смотрел на Лочкина. Заметив взгляд, он подошел ко мне и доверительно произнес:
— Вы мне нравитесь, я хочу научить вас настоящему футболу. После Кембриджа я ни разу не реферировал.
— А вы были в Кембридже? — завистливо спросил я.
— Да, в Оксфорд я уже переехал после окончания Кембриджского университета, а уж когда получил бакалавра философии, переехал в Оксфорд.
Не помню уже, чем была прервана эта первая наша беседа, но ясно помню, что я подивился не только футбольной, но и философской эрудиции моего нового знакомого. Но как я был поражен, когда услышал в театре уже узаконенную здесь аттестацию: «врет, как Лочкин».
Я стал приглядываться к этому человеку, теребящему часовую цепочку на жилете, прикрывавшем втянутый животик. Его рассказы-враки возникали из ничего, они не преследовали корыстной цели.
— Ох-ох-ох! — проходя мимо вас, произносил Георгий Владимирович.
С вашей стороны естественно следует вопрос:
— Что вы вздыхаете, Георгий Владимирович?
— Ах, милый мой,— я голодаю, мой сын, моя жена голодают, но видеть, как голодает мой старый камердинер, я не могу,— и он смахивал с глаз настоящую слезу.
Все очень хорошо знали, что прошлое Георгия Владимировича не давало основания даже мечтать о старом камердинере — Георгий Владимирович был из семьи очень среднего достатка.
Кажется, до поступления в театр он служил конторщиком в известной московской фирме Кнопа, играл в любительских спектаклях, иногда выступал в профессиональных дачных гастролях, получая за спектакли деньги, что было подспорьем к его очень скромному жалованью. Но все его импровизации были связаны с великосветским обществом.
Заговорили как-то о войне четырнадцатого года. Лочкин вяло вступил в беседу:
— Для меня война началась неожиданно, что называется, свалилась как снег на голову… Мы, как обычно, я, Миша Климов,
