произошло последнее. Война сняла с его плеч всю тяжесть интернациональных задач. Все противоречия, возникшие в мирное время, были разрешены войной. По отношению к этому человеку война была справедливой.
Как пример разделения на победителей и побежденных в парке возле Экономического факультета, где когда-то стояли бронзовые бюсты югославских писателей, отливаются бронзовые головы новых идолов. Там не будет Андрича, чтобы наблюдать за прохожими. Там будут Сидран и прочая элита, скроенная по меркам и потребностям бошняков. Если события будут развиваться в том же темпе, голова Сидрана появится еще прежде, чем он умрет. Есть все шансы, что это же самое произойдет и с Ибришимовичем. И тогда из окон не сужденной мне квартиры на улице Петра Прерадовича, дом 1, где проживает Неджад Ибришимович, два друга смогут любоваться своими бронзовыми головами. Будут наблюдать, как ведут себя хулиганы, пьяницы и голуби. Если не случится какая-нибудь гадость, что-то непредвиденное, великие люди будут вместе наслаждаться своими памятниками. Однако пик наслаждения наступит, когда Сидран пьяный отправится домой.
Тогда хулиганы постарше, озорные сараевские мальчишки, будут чревовещать:
– Эй, поэт, академик, выпьешь чего-нибудь?
Те, кто помладше, будут наблюдать, как он тычется, не зная, в какой подъезд зайти, чтобы попасть в свою квартиру.
Детки шепотом будут бормотать:
– Вот дядя Авдо, наш величайший из ныне живущих писателей!
Поэт будет бормотать что-то невнятное, но, пока пацаны будут дергать его за штаны, поверит, что он бог. Самый настоящий провинциальный гигант.
Французские носилки для навоза
28 мая 1995 года
Я получил вторую «Золотую пальмовую ветвь»! Мои истории о естественном и формальном воплотились. Это было знатное ограбление посреди крупнейшей киностолицы. Восхваляя «Андерграунд», газета Libération[90] поместила на первой полосе мою фотографию. В углу просматривались фотографии французских солдат в форме миротворцев ООН, привязанных Ратко Младичем к столбам. Восторженные критики и завороженные работники кино превратили мои великие страдания – но и мою борьбу – в грандиозный триумф. Только Le Monde[91] перевернула все с ног на голову. На первой полосе этой французской «Правды» появилась статья «Обман Кустурицы». Это был не просто знак, что мой срок истекает. Я много раз побеждал во Франции, мои фильмы показывали в кинотеатрах, и, как там любят говорить, я стал культовым режиссером. Я стал любимцем Каннского фестиваля.
Теперь это политическая проблема. Месть за нападение на богача Леви.
Только Ален Финкелькраут, второй по значимости борец за боснийское дело, стал еще большим другом моего родного города. Спустя три года после начала войны он написал неблагоприятную рецензию на фильм «Подземелье». Правда, он не смотрел фильм, но это было не так уж важно. Все это Le Monde прекрасно опубликовала на первой полосе. Это произошло во время Каннского кинофестиваля. Были и те, кто удивлялись и задавались вопросом, как он мог написать такой профессиональный, высокоинтеллектуальный текст, если не смотрел фильм? Настоящее чудо произошло, когда, сначала упираясь, он пошел в кинотеатр и посмотрел «Подземелье».
По слухам, он говорил друзьям:
– Зачем мне смотреть этот фильм, я и так знаю, что это сербская пропаганда!
Изо дня в день, исходя из моральных соображений, они уговаривали его посмотреть фильм, на который он уже написал и опубликовал рецензию. Философ согласился на компромисс, пошел в кинотеатр и посмотрел фильм.
Вышел из кинотеатра и сказал журналисту из Libération:
– Я был прав с самого начала. Могу смело сказать, что отвечаю за каждое слово, написанное мной до того, как я посмотрел фильм. Я еще больше убежден, что этот фильм – обычная, но американизированная рок-н-ролльная сербская пропаганда.
После этого я подумал, что, может, было бы лучше, если бы он никогда не смотрел «Подземелье». Чтобы мой позор больше не полоскали в прессе, и лучше всего забыть обо всем как можно скорее.
Мне все меньше и меньше нравится жить в Париже. Боль приходит со всех сторон. Бьют из Сараева, но и эти поедатели икры тоже бьют.
Критика без просмотра фильма
10 июня 1995 года
Уважаемый господин редактор,
когда в мае 1995 года Вы опубликовали статью под названием «Обман Кустурицы», я очень расстроился. Потом разозлился и снова расстроился. Я даже хотел написать письмо человеку, автору текста обо мне, но просто не придумал, что написать. Не потому, что у меня иссякло воображение, а потому, что мне не приходило в голову, что написать человеку, который опубликовал статью об «Андерграунде», не посмотрев фильм! Друзья уверяли меня, что Вы напечатали этот от начала и до конца вымышленный текст для увеличения тиража. Другие говорили мне, что все это идеологическая затея. Я до конца не верил, потому что считал, что репутация Le Monde и Ваше достоинство важнее тиража. Я защищал Вас от моих друзей и уверял их, что не может быть, что Вы не можете беспричинно меня не выносить и что в Le Monde ненависть не является обычным делом. Потому что как еще может думать человек, зная, да и Вы тоже знаете, что фильм «Андерграунд» однажды выйдет на экраны и люди во Франции увидят, что все в этом фильме противоречит опубликованному в тексте «Обман Кустурицы»?
Итак, мне остается поверить, что мои друзья правы и все дело в тираже. Если так, думаю, что все можно было сделать гораздо эффективнее и лучше. И что история о моей ничтожности может выглядеть намного убедительнее, потому что я о себе очень часто думаю, что я – обман. И я сам, и фильмы, которые снимаю. Это чувство сильнее всего, когда я снимаю, и меня одолевают сомнения. Мои фильмы рождены из сомнений. Если бы они рождались из огромной уверенности в себе и веры в собственный талант, я бы снимал хиты в Америке, а не сидел бы здесь, в Нормандии, где, в конце концов, существует разница между гамбургерами и кино.
Большая ложь маленьких философов
8 июля 1995 года
Кто же те люди, стоящие за нападками на «Андерграунд»? Французский философ BHL стал другом моего родного города еще в девяносто третьем году, а меня вычеркнули из списка граждан Сараева. Моя история разворачивалась одновременно с историей одного медведя, которого французский парламент официально объявил персоной нон грата. Не только из-за сочувствия к словенскому медведю, объявленному французским парламентом персоной нон грата, после того как он растерзал около тридцати овец в Пиренеях, на границе Франции и Испании.
Академия наук и искусств Боснии и Герцеговины присвоила BHL почетное звание, так что французский философ влился в «сливки» представителей интеллектуальной
