кому удавалось влюбиться и насладиться этим чувством. Своему другу Данилевскому, влюбившемуся в красавицу Эмилию Клингенберг, впоследствии Шан-Гирей, он писал: «Очень понимаю и чувствую состояние души твоей, хотя самому, благодаря судьбе, не удалось испытать. Я потому говорю «благодаря», что это пламя меня бы превратило в прах в одно мгновенье. Я бы не нашел себе в прошедшем наслаждения; я силился бы превратить это в настоящее и был бы сам жертвой этого усилия. И потому-то, к спасению моему, у меня есть твердая воля, два раза отводившая меня от желания заглянуть в пропасть. Ты счастливец, тебе удел вкусить первое благо в свете – любовь; а я… Но мы, кажется, своротили на байронизм».
Итак, присвоив деньги матери, Николай Васильевич отправился за границу. Он побывал в Швеции, на острове Борнхольме в Дании, затем корабль прибыл в Любек. Оттуда Гоголь отправился на воды в Травемюнде, в восемнадцати верстах от Любека[23], лечить мучившую его с детства золотуху и хронический бронхит. Он написал об этом матери, а бедная женщина неизвестно почему вообразила, что ее сын подцепил венерическое заболевание.
«Как Вы могли, маменька, подумать даже, что я – добыча разврата, что нахожусь на последней ступени унижения человечества! наконец решились приписать мне болезнь, при мысли о которой всегда трепетали от ужаса даже самые мысли мои! Как Вы могли подумать, чтобы сын таких ангелов-родителей мог быть чудовищем, в котором не осталось ни одной черты добродетели! Нет, этого не может быть в природе», – эмоционально отвечал ей Гоголь.
Поездка его окончилась скоро и внезапно: неопытный путешественник быстро потратил все деньги и вынужден был вернуться домой. По свидетельству друзей, во время своей первой заграничной поездки Гоголь накупил множество сувениров. Наверное, на них он и спустил всю сумму.
Встреча его ждала неласковая: мать была готова простить любимому сыночку что угодно, но она во многом зависела от родных, тем более что проценты в банк остались невыплаченными. Сосед Гоголей Василий Яковлевич Ломиковский, человек образованный, агроном и этнограф, с негодованием писал: «Марья Ивановна весьма ошиблась заключениями своими о гениальном муже, сыне ее Никоше… Гений Никоша, получив такой куш, зело возрадовался и поехал с сими деньгами вояжировать за границу, но, увидевши границу, издержал все деньги и возвратился опять в столицу».
Ситуация была критической: имению грозила опасность быть проданным с молотка, но на помощь пришел Андрей Андреевич Трощинский, тот самый «прокислоед» – он выплатил долг. При этом Николая Васильевича ругал он последними словами: «Мерзавец! Не будет с него добра!». Однако все же, по старой дружбе с его матерью, справил для него зимнее платье, да еще и заплатил долги за квартиру.
Некоторое время он оказывал материальную помощь непутевому молодому человеку, не скрывая, впрочем, что это ему в тягость.
Гоголь, по крайней мере, на словах, был Трощинскому благодарен, однако выспренный тон его письма заставляет предположить некоторое лицемерие: «Я познаю теперь невидимую руку всевышнего, меня охраняющую: он послал мне ангела-спасителя в лице нашего благодетеля, его превосходительства Андрея Андреевича, который сделал для меня все то, что может только один отец для своего сына; его благодеяния и драгоценные советы навеки запечатлеются в моем сердце».
Именно после этого происшествия Гоголь дал матери доверенность на пользование своей частью Васильевки: «Любезнейшая родительница!..все недвижимое имение полтавской губернии в поветах[24]: полтавском и миргородском в селе Васильевке, состоящее в крестьянах, пашенных и сенокосных землях, лесах и прочих угодьях, как из наследственного с сестрами моими имения по разделу между нами законным образом мне достанется, – я вверяю в полное и беспрекословное распоряжение Ваше, так точно, как бы Вы распоряжались Вашею собственностью, представляя Вам право продавать и закладывать из оного часть или все вообще по усмотрению Вашему, в чем я Вам верю совершенно, и что Вы сходно с сею доверенностью сделаете, на все то я в полной мере согласен. Вам преданнейший сын, 14-го класса Николай Гоголь-Яновский».
За сим следовала эмоциональная приписка: «Имением, сделайте милость, располагайте, как хотите. Продайте, ради бога, продайте или заложите хоть и все. Я слово дал, что более не потребую от Вас и не стану разорять Вас так бессовестно».
Происшествие подействовало на Гоголя как холодный душ: он признал свой поступок «безрассудным», на некоторое время бросил мечты о славе и, наконец, определился на службу.
Но как!
Он явился к маститому столичному борзописцу и издателю Фаддею Булгарину и подал ему бумагу. Это были похвальные стихи, в которых Гоголь сравнивал Булгарина с Вальтером Скоттом, Адиссоном и другими прославленными авторами. «Стихи, которые мне стыдно даже объявлять», – говорил о них потом сам Булгарин. Однако эта наглая лесть подействовала: Булгарин замолвил за Гоголя словечко.
Гоголь получил место писаря, а вот где – сведения разнятся.
По одним данным, Гоголь очень недолгое время служил писарем в канцелярии III отделения, а по другим – местом службы Гоголя был Департамент государственного хозяйства и публичных зданий, в котором он продержался около трех месяцев. Чиновник из него вышел неважный: поговаривали, что в канцелярию он являлся только за получением жалованья. Ему не раз говорили: «Так служить нельзя, Николай Васильевич, службой надо заниматься серьезно». В ответ на очередное замечание Гоголь вынул из кармана заранее заготовленное прошение об отставке и подал его.
Спустя месяц Гоголь подал прошение о зачислении в Департамент уделов, где пробыл до 1832 года сначала в чине коллежского регистратора, затем стал помощником столоначальника.
Службой Николай Иванович откровенно тяготился – точно так, как ранее учебой в Лицее. Он не умел себя заставить систематически работать, с презрением относился к служебным обязанностям, которые он называл «глупыми занятиями». «Я не понимаю, как я до сих пор с ума не сошел», – признавался он. Да и у начальства Гоголь был на плохом счету, по его собственным словам, он извлек из службы только разве ту пользу, что научился сшивать бумагу.
Жалованье у него было самое маленькое – менее пятисот рублей. Его не хватало на покрытие всех расходов, связанных с жизнью в Петербурге. Гоголь не мог справить себе новое платье, а ходил все в том же, в котором приехал из дома: «фрак мой, в котором я хожу повседневно, должен быть довольно ветх и истерся также немало».
Он жаловался матери, что не имеет средств заказать себе новый плащ, но уже «немного привык к морозу и отхватал всю зиму в летней шинели», – явно намекал, чтобы выслала денег. А еще сетовал, что в Петербурге вовсе не знают хлебосольства, а гостей угощают лишь приятной беседой.
«Три раза в течение недели отправляюсь я к людям семейным,
