при «общем согласии» иппанминов – тема рассмотрения предыдущей главы – было связано с их стигматизацией. Считалось, что они неспособны создавать «здоровые семьи» – эвфемизм для становившейся все более атомизированной ячейки общества, главными задачами которой были поддержание морали и бесконечная работа. Тех из них, кто не хотел или не был способен изменить свое поведение, клеймили заразными – неизлечимой угрозой окружающим[314]. Криминализация не была единственным уделом женщин-бураку, но к 1930-м годам категория «японская женщина» приобрела конкретные рамки, и пролетаризированным женщинам-бураку было оказано в праве считаться ее частью.
11 июня 1937 года 400 женщин и 20 мужчин из цехов окантовки и доводки фабрики Цу № 1, входившей в состав прядильной фабрики Кисивада в префектуре Миэ, начали забастовку. Согласно Мацудзи Мацухисе, большинство работавших там молодых девушек и женщин были родом из районов, заселенных бураку. Молодые дочери неблагополучных фермерских хозяйств рассматривали работу на крупных текстильных фабриках вроде Кисивада как возможность заработать денег и уменьшить количество голодных ртов, которые надо было прокормить их семьям[315]. Они боролись против увольнения профсоюзных лидеров, требовали повышения оклада, призывали к равной оплате труда мужчин и женщин и требовали оплачиваемый отпуск на время месячных. Также они выдвинули восемь дополнительных требований, которые сформулировали по итогам консультаций с приехавшими их поддержать представителями регионального и национального профсоюзов рабочих и фермеров-арендаторов, а также организаций, боровшихся за освобождение бураку[316]. Согласно Ояме Сюнпё, бастующие написали на стене у входа на фабрику, где надпись могли прочитать штрейкбрехеры, часто нанимавшиеся из общин бураку: «Бороться трудно всем. Спасем наших братьев в Асаме»[317]. Противостояние закончилось через шесть дней после вмешательства Особой высшей полиции[318]. А через две недели, 30 июня, на собрании отделения «Суйхэйся» в Миэ обсуждалось, как прекратить длившуюся десятилетие борьбу в Асаме[319]. После собрания началась акция школьников против дискриминации, которой подвергались их родители. Она длилась восемь дней, и в ней приняли участие все 142 школьника начальной и средней школы из асамского района бураку[320].
Читая о возобновлении борьбы в Асаме наряду с забастовкой на прядильной фабрике Кисивады Цу в 40 километрах, участниками которой в основном были женщины-бураку, а также о действиях в «советском» Хино Нитёмэ, мы расширяем свое понимание того, о чем мечтали люди во всех этих местах, сражаясь против своего изгнания, эксплуатации и криминализации. Жизни 400 женщин на фабрике и пожилого бураку, словами которого начинается описание событий 1935 года в Асаме, были экономически и политически связаны. Надпись на стене доказывает: они прекрасно понимали, что борьба за доступ к общим ресурсам и борьба за улучшение рабочих условий неразрывно связаны. Надежда не «умереть во тьме» в связке с отказом нищих женщин радикальных взглядов мириться со своими утроенными страданиями, представляла собой революционную атаку на здравомыслие иппанминов, которое являлось несокрушимым бастионом «общего согласия» на берегах реки Асама.
4. Миф о новом мелком фермере: превращение женщин в домохозяек и невидимок
Приблизительно в 125 километрах южнее Асамы по Тихоокеанскому побережью находится Киномото, место убийства двух корейских железнодорожных строителей, И Гиюна и Пэ Сандо, японскими жителями Киномото и соседней деревни Араи 3 января 1926 года. В эссе Кима Чонми, ученого, изучающего историю корейцев-дзайнити[321], «О нападении и массовом убийстве корейцев в Киномото, префектура Миэ» раскрываются детали этих убийств, которые произошли менее чем через три года после массовых расправ над более чем 6 000 корейцами после Великого землетрясения в Канто[322]. Слаженные действия полиции, местных политиков и членов различных организаций, таких как Императорская ассоциация военных резервистов, молодежных групп, ассоциации пожарных и местных общественных патрулей вылились в этот акт анти-корейского террора, который эхом отозвался далеко за пределами южного Миэ.
Вскоре после убийств И и Пэ такие организации, как Федерация профсоюзов корейцев в Японии и отделения «Суйхэйся» в префектуре Миэ, начали собственное расследование произошедшего. Фусэ Тацуи, известный адвокат, общественный активист и сторонник освобождения Кореи, представил отчет, в основу которого легли преимущественно свидетельские показания. Он выразил удивление, что нападение случилось без прямой провокации. Его отчет важен, поскольку он противоречит статьям в популярных ежедневных газетах, которые освещали убийства как результат войн за влияние между конкурирующими группами, вовлеченными в строительство противоположных концов тоннеля. До этого, 10 февраля, четыре радикальные организации дзайнити – Федерация профсоюзов корейцев в Японии, Мартовское общество, Токийская корейская пролетарская молодежная лига и Январское общество – выпустили совместное заявление, в котором приравнивали эти убийства к таким событиям, как резня в Ниигате в июле 1922 года, Великое землетрясение в Канто в сентябре 1923 года и инцидент в Отару в декабре 1925 года[323]. Они призывали остальных осудить эти события как акты колониальной и классовой войны и утверждали, что «В конечном итоге это не что иное, как еще одно свидетельство уничтожения корейского рабочего класса японской буржуазией»[324]. Заявление заканчивалось восхвалением двух японских рабочих, которые кинули динамит в атакующих линчевателей, что являлось, по мнению авторов, ярким примером интернациональной классовой солидарности.
20 февраля 1926 года главная газета Коммунистической партии Японии, «Мусанся симбун», опубликовала отчет Фусэ. В ходе расследования он выяснил, что приблизительно 200 корейских рабочих с семьями переехали во временные бараки, называемые ханба, чтобы строить железнодорожный тоннель, который должен был соединить Киномото и деревню Хаку. Контракт выиграл киотский подрядчик Яно-гуми, который начал строительство тоннеля в январе 1925 года. Инцидент в Киномото, так же как события в Асаме, произошел при реализации железнодорожного инфраструктурного проекта, являвшегося частью более масштабной инициативы по созданию паломнического маршрута Кумано Кодо, который должен был соединить храм Исэ с Кумано-Сандзан, Коясан и другими местами – все вместе они сейчас составляют объект всемирного наследия под названием «Священные места и дороги паломников в горах Кии». Фусэ утверждал, что мстительный дух, который заставил японцев убить более 6 000 корейцев в 1923 году, вернулся в Киномото: «Собрались 120–130 жителей. Они били в городской колокол, трубили в горны, а затем достали свои ружья, которые хранились в начальной школе, и окружили корейские ханба»[325].
Для многих корейских мужчин и женщин, продолжавших жить и работать в метрополии, ни акт самоубийства двух японских рабочих на этнической и классовой почве, ни подробное расследование Фусэ не могли принести особого утешения. Вскоре после инцидента корейские ханба были закрыты, и рабочие покинули город. В другой своей работе, «История корейцев-дзайнити в Вакаяме», Ким приводит свидетельство неназванной женщины (там она проходит под кодовым именем Омони[326]), которая
