в метрополии, корейцы действительно стали значительной временной рабочей силой в аграрном секторе, особенно в таких регионах, как Нара, Вакаяма, Осака и Киото, где их численность была высока.
Эмпиризм, лежащий в основе бинарного представления о «японском фермерском хозяйстве» и «экспроприированном населении в колониях», подтверждается объемными данными государственных статистических бюро, муниципальных органов учета, полиции и департаментов народонаселения о количестве корейских рабочих в метрополии – эти данные позволили социологам утверждать, что до Второй мировой войны в сельской местности почти не было колониальных рабочих. Вместо того чтобы принимать эти данные за чистую монету, настоящая глава показывает, как учетные книги и перепись населения активно фабриковали их отсутствие. Необходимо разъяснить, что сбор и свод статистических данных велись таким образом, чтобы не сложилось впечатление, что корейцы и представители других народов были заняты чем-то реально значимым в сельской местности, поскольку исследования, основанные на этих данных, позволили ученым различных политических взглядов создать нарративы, скрывающие методы принуждения, которые малые фермерские хозяйства как конкистадоры-гуманисты использовали для извлечения прибыли[335].
Миф о деревне Коё
Расположенный чуть более чем в 300 километрах северо-западнее Киномото, Хикоги был одним из 17 округов Коё, фермерской деревни в провинции Акаива префектуры Окаяма[336]. Согласно переписи от 1935 года население Коё составляло 4 066 человек[337]. В 1932 году ей было присвоено звание «Образцовой деревни возрождения», статус, которым Министерство сельского хозяйства награждало деревню, если ее руководство подтверждало свою приверженность «духовному и экономическому возрождению» путем «рационализации» – то есть успешно склонило мелкие фермерские хозяйства принять меры строжайшей экономии[338]. Государство поощряло инициативы руководства деревень национальным признанием и небольшой суммой субсидий, чтобы они могли дальше продвигать аграрные реформы. Команда министерских экспертов из 18 человек изучала условия в течение двух недель и выдавала отчет со своими рекомендациями, как сделать управление деревней еще более эффективным.
История успеха Коё превратилась в полномасштабный миф благодаря бывшему представителю «фермерской литературы», члену Лиги японских пролетарских писателей Маруяме Ёсидзи (1903–1979)[339]. Его рассказ об успешном превращении Коё в образцовую деревню был написан для Культурной секции Ассоциации помощи трону[340], [341]. В рассказе «Деревня Коё: префектура Окаяма, провинция Акаива (отчет об исследовании в деревне Коё)», опубликованном в 1942 году, Маруяма аплодировал просвещенному и жертвенному стилю руководства деревенского главы, Кунисиро Тацуты, умевшего совмещать тяжелый труд и моральное лидерство с научным знанием сельскохозяйственного упрвления, которое изучал в университете, и фактически в одиночку отстоявшего Коё от активистов из среды фермеров-арендаторов, которые оказали крайне дестабилизирующее воздействие на другие части Окаямы[342]. Он сочинил историю о спонтанной общинности, где жители великолепно играли свои роли, чтобы в коллективном порыве победить нищету, наступавшую им на пятки.
Читая описания Маруямы, можно убедиться, что элиты Коё успешно претворили в жизнь «чудо и магию» обесценивания, которое марксистский теоретик Иномата Цунао в своем эссе 1935 года «Крестьянство и фашизм» назвал ключевым для привлечения мелкобуржуазных сельских масс на сторону фашизма[343]. В этом труде Иномата подключается к дискуссии о том, какие слои общества наиболее восприимчивы к фашистской мобилизации. Хотя он и соглашается с Уно и многими другими, что земледельцы – частичные собственники – в этом эссе он относит их к мелкой буржуазии – были наиболее восприимчивы к фашистской идеологии, он аккуратно отграничивает фашистские организации типа ассоциаций имперских резервистов, промышленных ассоциаций, учебных заведений для фермеров и патриотических молодежных групп, возглавляемых местной элитой, от простых людей, которых эти учреждения пытались рекрутировать. Последних, объясняет Иномата, сложно втянуть в политическую активность, которая противоречит их экономическим интересам. Он утверждает, что патриотические движения, такие как «Сёва синсэнкай» («Божественное общество Сёва»), ультранационалистическая военизированная организация, связанная с Оомото-кё[344] и «Конституционное общество политических друзей», находившиеся под влиянием буддийской секты Нитирэн, были более опасны, чем вышеупомянутые окологосударственные организации, поскольку они успешно привлекали массы к непримиримому японизму. Ученый подчеркивает, что японизм гораздо более эффективно превращал мелких буржуа в приверженцев того, что он называет кисэкисюги (в вольном переводе с японского – «вера в чудо»), нежели вертикально управляемые государственные и полугосударственные структуры, которые позиционировали себя как беспристрастные поставщики помощи нуждающимся фермерским хозяйствам. Именно нация – а точнее, формулировка понятия нации, построенной на геноциде коренных народов, колониализме и гетеропатриархальной системе, – была основой чудес и магии, к которым так тянулась буржуазия и мелкие аграрные буржуа, даже если проводимая ею политика противоречила их экономическим интересам. Японизм, сформированный и поддерживаемый колониальным мышлением, сделал «политическую необходимость, но экономическую невозможность» Уно реальностью.
Хоть Маруяма и подчеркивал значимость хороших лидеров, таких как глава деревни Кунисиро, бросивший все свои знания и лидерские качества на то, чтобы не дать жителям Коё скатиться к радикальному активизму, приверженностью которому «славились» фермеры-арендаторы Окаямы, он не мог устоять от соблазна поговорить о волшебстве, которое завуалировал под предпринимательскую инициативу одного особенно самоотверженного и умелого фермера. Он приписал человеку по имени Ихара Тойкити, добившемуся всего своими силами фруктовому садоводу из округа Хикоги, заслугу в процветании деревни. В сказке Маруямы Тойкити в одиночку превратил свои некогда пустынные горы в драгоценный ковер из грушевых деревьев, белых персиков и хурмы. Его успех вдохновил родственников и соседей сделать то же самое. Хотя сам Тойкити недавно умер, его наследие, по словам Маруямы, продолжало жить в так называемом горном доме, месте, которое он построил после освоения горы, которая возвышалась за его домом. Как объяснил техник Ивамото (проводник Маруямы по деревне): «Он был полностью поглощен рекультивацией горы. Вечерами он мог работать под лунным светом, что он и делал, вгрызаясь в землю мотыгой. <..> Его упорные труды воплотились в прекрасные фруктовые сады, которые вы видите сегодня. Многие последовали его примеру, и многие другие начали возделывать свои земли»[345].
Лидерство Кунисиро, инициативность таких предприимчивых людей, как Тойкити, и совместная работа, на которую они вдохновили остальных, дали Маруяме все основания провозгласить Коё идеальной деревней, достойной прославления Ассоциацией помощи трону. Как мы увидим позже, хотя в истории Маруямы японизм не упоминался как определяющий фактор восторженного согласия жителей с деревенской политикой жестких ограничений, тем не менее он не был им чужд. И проявлялся скорее в игнорировании результатов труда корейских аграриев, которые были незаменимы для превращения сказки в быль. Также и насилие тут не дремало никогда. Если рассматривать деревню Коё через призму «имперскости», то чудесная история о том, как знаменитый Ихара Тойкити преобразился в образцового садовода, куда-то исчезает. В действительности история успеха Тойкити
