родилась в 1919 году и переехала в соседнюю префектуру Вакаяма в начале 1940-х годов. Она подтвердила, что солидарность и немалые усилия адвоката имели весьма скромное непосредственное влияние на жизни корейцев, над которыми постоянно нависала угроза насилия. Мы узнаём, что для людей вроде Омони и ее мужа, которые были вынуждены постоянно переезжать в поисках работы, резня корейцев японскими линчевателями и полицией во время Великого землетрясения Канто в 1923 году служила вечным напоминанием о непроходящем ужасе. Несмотря на то что они никогда не жили ни в Канто, ни в префектуре Миэ, оба события напоминали им, насколько иллюзорной была безопасность под колониальным японским управлением[327].
О специфике насилия, с которым сталкивались корейские мужчины и женщины в аграрных районах метрополии и о котором идет речь в этой главе, можно судить по тому, как новости о бойнях 1923 и 1926 годов доходили из крупных городов до временных бараков и отдаленных мест вроде апельсиновых садов в Вакаяме, где муж Омони работал сборщиком фруктов в конце 1920-х годов. Новости распространялись, потому что люди приносили их с собой, убегая с прошлых мест работы. Для многих корейских рабочих эти перемещения, подстегивавшиеся обывательским террором при поддержке полиции и отдававшие их в руки больших и маленьких эксплуататоров, были вопросом выживания. А японским исследователем эти перемещения не дают увидеть роль, которую корейские земледельцы сыграли в этот период, став незаменимой рабочей силой для стоявших на грани разорения японских мелких фермерских хозяйств, а также постоянную опасность, которой они там подвергались.
Несмотря на то что исследователи не уделяли большого внимания вкладу корейских рабочих-мигрантов, особенно до конца 1930-х годов, когда началось массовое использование принудительного труда, то влияние, которое они оказали на самореализацию японских мелких фермеров как конкистадоров-гуманистов, невозможно переоценить[328]. Как утверждает Пак Окхён в работе «Два сна в одной постели» (Two Dreams in One Bed), иммиграционные администрации китайского республиканского правительства, японского государства и офиса корейского генерал-губернатора всю дорогу с начала XX века торговались по вопросам национальности, собственности и накопления – ради гегемонии в спорном регионе Маньчжурия. Во многом это напоминает, как граничащие друг с другом расистский и патриархальный режимы стали основой формирования Соединенных Штатов: они же сыграли ключевую роль в обретении упомянутыми выше государствами и капиталами способности постоянно переносить кризис на расиализованные сообщества[329].
Хотя положение буракуминов относительно иппанминов отличается от положения, которое корейцы – мобильные, эксплуатируемые или закабаленные работники сельской местности метрополии – занимали по отношению к своим японским работодателям, весьма поучительно рассматривать эти два вида взаимоотношений в одном ряду, поскольку они раскрывают те связанные друг с другом механизмы грабежа и насилия, которые позволяли мелким фермерским хозяйствам в метрополии воспроизводиться из поколения в поколение. Изгнание и закабаление были двумя сторонами одной медали – двумя способами управления тесно переплетенными отношениями в японских деревнях. И то и другое вводилось в практику путем консенсуса и закона, и вместе они составляли важную часть фундамента японского колониального мышления. Внимательное прочтение учетных книг опроса фермерских хозяйств одного мелкого хозяйства в префектуре Окаяма раскрывает, как вынужденное тесное сосуществование привело к тому ужасу, который пережили многие корейские рабочие-мигранты, особенно после Первой мировой войны[330].
Корейские земледельцы и японский конкистадорский гуманизм
Ежедневное насилие, которому корейские сельскохозяйственные рабочие подвергались в небольшом пространстве мелких ферм, было неразрывно связано с гораздо более масштабными видами антикорейского террора, вспыхнувшего во время Великого землетрясения в Канто и инцидента в Киномото. Помимо того что опрос делил аграрных рабочих на членов семьи и тех, кто к ней не принадлежал, а их вклад определялся либо емкостью, либо производительностью труда, требование к респондентам вести ежедневный учет вложенных ресурсов и выпущенной продукции сделало рутинными эксплуатацию и насилие. Обыденность форм учетных книг порождала чувство разумности происходящего, которое не особо въедливым читателям сложно было уловить, не говоря уже о том, чтобы критиковать[331]. Поскольку экономические труды в области сельского хозяйства не оценивают повседневное насилие, экономисты не анализировали ту критически важную роль корейских аграриев, которая им отводилась в ойкономическом проекте по протекционизму мелких фермеров, разработанном Министерством сельского хозяйства после Первой мировой войны. Этот пробел весьма показателен в плане отрицания колониализма, которое так и остается неизменным вплоть до сегодняшнего дня в этих трудах – и в исследованиях в области японистики вообще.
Анализ аграрной трансформации в регионе Окаяма-Хёго – в оживленном центре раннего активизма фермеров-арендаторов, – который проведен в данной главе, демонстрирует, что образ предприимчивого японского мелкого фермерского хозяйства, выстоявшего перед лицом глобального капиталистического кризиса, был мифом, который смог выжить лишь потому, что вначале реструктурировал, а затем и вовсе стер из памяти зависимость этих хозяйств от колониальной рабочей силы. Утверждение Сильвии Уинтер, что именно господство, а не эксплуатация, является приемлемой рамкой, через которую мы видим, что стремление капитала к беспрерывному накоплению ложится тяжелым грузом на плечи тех, кто несет наибольшее бремя в создании прибавочной стоимости, вдребезги разбивает бинарность, которая категорически отделяет японское фермерское хозяйство от эксплуатируемой толпы в колониях. На этом разделении до сих пор настаивают исследования японского империализма. Например, в ходе анализа идей Уно Кодзо и Тосаки Дзюна о капитализме, фашизме и семье-нации Кацухико Эндо настаивает, что поддержка аграриев в метрополии, которую осуществляло японское государство, была возможна из-за усиления эксплуатации в колониях путем селективных форм промышленного развития и огораживания, что лишало людей собственности и вынуждало заниматься опасным и низкооплачиваемым наемным трудом[332].
Такие исследования о формировании корейской диаспоры, как книга Кэна Кавасимы «Пролетарская авантюра» (Proletarian Gamble) или вышеупомянутая «Два сна в одной постели», усложняют эту модель, обращая внимание на отток и расселение корейских мигрантов-рабочих по всей империи, ведь внедрение колониальной сельскохозяйственной рабочей силы в метрополию не было их основной целью. В то же время они прямо не оспаривали ту точку зрения, что корейские аграрные рабочие были скорее исключением, нежели необходимостью для материального и идеологического формирования японской сельской местности как прочного фундамента нации[333]. Труды по экономической истории Кореи подвергают сомнению нарративы имперского разделения труда в части Маньчжурии, но не архипелага[334].
Важным исключением стал Ясуока Кэнъити, который в работе «Другие в японском сельском хозяйстве» (Others in Japanese Agriculture) показал, как формировалась прослойка корейских аграрных рабочих в сельской местности метрополии. Он использует статистические данные переписи населения и других документов Министерства внутренних дел, показывая, что, хоть в абсолютном выражении количество сельскохозяйственных рабочих и уступало существенно числу корейских промышленных рабочих
