такое, не выключавшееся даже ночью. Потому она очень рано научилась разговаривать со злом внутри себя – стихами. А когда стихи не помогали, она ела. Или – не ела вовсе. Или пекла пирог, чтоб потом тихо выбросить его, не дожидаясь гостей. Контроль, боль, сахар, бессонница, стихи – все это у нее было связано в один узел. Развязывать нельзя: все развалится.
Когда у человека болит душа, он идет в кафе, пьет кофе и надеется, что пройдет. Когда болит душа у гения – он пишет роман и умирает. Сильвия Плат успела и то, и другое.
Ее единственная проза – «Под стеклянным колпаком» – это литературный эквивалент попытки самоубийства, в которой кто-то (пока еще) остался жив. С иронией, с девичьими платьями, с подложенной под голову подушкой – и с полным осознанием, как мало в мире воздуха. А посмертный сборник стихов «Ариэль» стал чем-то вроде поэтической записки на зеркале: вот вам, понимайте, пока не стало поздно.
Она не вписывалась – ни в светскую жизнь, ни в патриархальный уют, ни в профессию, ни в материнство. Даже в любовь – не вписывалась. Муж ее Тед Хьюз, тоже поэт, в какой-то момент ушел – и после этого Сильвия стала как бутылка, из которой вынули пробку; как шар, из которого вышел воздух.
Она писала – и пекла. Жаловалась в дневниках, что толстеет от тоски. Говорила, что ест не от голода, а чтобы «заглушить то, что шумит внутри». Обжорство? Да, наверное. Но это было переедание гения, который заедает бессилие собственной сверхчувствительности.
Сильвия Плат – икона гениальных обжор. Святая покровительница тех, кто слишком умен, слишком тонок, слишком чувствителен, чтобы спокойно жить. И слишком талантлив, чтобы просто исчезнуть незаметно…
Как человек чувствует – так он и ест.
А человек гениальный чувствует слишком – и ест, соответственно, странно. Беспорядочно, фетишистски, как в трансе или, наоборот, с патологической внимательностью к текстуре масла. Гении вообще с едой обращаются как с молитвой, с утешением или с оружием. Кто-то сосет вишни, замоченные в водке, кто-то прячет в шкафу медовые лепешки «на случай литературного припадка». Кто-то не ест неделями. Кто-то кормит свою музу лягушачьими лапками, а после блюет от чувства вины.
Каждому – своя гастрономическая инверсия. Потому что даже у гения желудок – продолжение души. Вот несколько совершенно реальных случаев. Смеяться не запрещается, но списки диагнозов лучше держать под рукой.
Аппетит к безумию: что ели (и как страдали) великие…
Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби[1], на протяжении всего времени, что он работал, постоянно посасывал вишни, пропитанные водкой.
Джеймс Фенимор Купер в аналогичном случае держал при себе медовые лепешки, которые непрерывно ел.
Лорд Байрон не мог писать, не вдыхая запаха трюфелей. И потому, когда сидел за письменным столом, его карманы всегда были набиты именно трюфелями.
Оноре де Бальзак взял себе за правило: прежде чем садиться за письменный стол, выпивать как минимум 5–7 чашек кофе.
Также любителем хорошего кофе считался Вольтер: по свидетельству очевидцев, он в день мог употребить до 50 чашек этого напитка.
Чарльз Диккенс слыл педантом: во всяком случае, после каждых пятидесяти написанным им строчек педантично выпивал стакан горячей воды.
Николай Васильевич Гоголь, обращаясь к Николаю Данилевскому, называл ресторан не иначе как «храмом» и… даже «храмом жратвы». Те, кто знал его еще в отрочестве, вспоминали: «В карманах брюк у него постоянно имелся значительный запас всяких сладостей – конфет и пряников. И все это по временам, доставая оттуда, он жевал, не переставая, даже в классах во время занятий…»
Александр Дюма-отец слыл не только известным писателем, но и неистовым гурманом и обжорой. Обожая давать лукулловы пиры, он отличался и непревзойденным мастерством кулинара.
Говорят, попав в Россию, Дюма поселился у гражданской жены поэта Некрасова Авдотьи Панаевой. И тут, как говорится, писатель почувствовал себя в своей тарелке в прямом и переносном смысле слова: много гулял, ел, веселился. К каждому его приезду хозяйка готовила курник, который Дюма счел самым отменным русским блюдом. Авдотья Панаева была гостеприимной хозяйкой, но необузданное дружелюбие и аппетит французской знаменитости ее пугали. Для того чтобы раз и навсегда прекратить визиты Дюма, она решила его перекормить: ботвиньей, малосольными огурцами, поросенком с гречневой кашей и расстегаями, рыбой. И Дюма не пропускал ни одного блюда! Он съел все до последней крошки и попросил еще – этому человеку ничего не было страшно.
Авдотья Панаева записала в дневнике:
«Я думаю, что желудок Дюма мог бы переварить мухоморы».
Агата Кристи, легендарная английская писательница, создавшая образ непревзойденного детектива Эркюля Пуаро, вспоминала, что с детства была склонна к обжорству: «Принимая во внимание количество пищи, которое я поглощала в детстве и юности (потому что всегда была голодна), просто не могу взять в толк, как мне удалось остаться такой тощей». 12-летней девочкой Агата Кристи даже соревновалась в «пищеварительной доблести» с 22-летним молодым человеком: «По части устричного супа он меня обгонял, но в остальном мы дышали друг другу в затылок. Мы оба ели сначала вареную индейку, потом жареную и четыре или пять кусков говяжьего филе. Потом мы принимались за сливовый пудинг, сладкий пирог и бисквит. После этого шли печенья, виноград, апельсины, сливы и засахаренные фрукты. И наконец, весь оставшийся день из кладовой приносили горстями шоколад разных сортов, кому что понравится».
Друг Пушкина, прекрасный поэт и остроумец Петр Вяземский писал: «Пушкин вовсе не был лакомка… но на иные вещи был ужасный прожора. Помню, как в дороге съел он одним духом 20 персиков, купленных на Торжке. Моченым яблокам также доставалось изрядно». Пушкин был знаком и с популярной в его времена французской кухней и, тем не менее, любил простую, можно даже сказать деревенскую, русскую. «Гений чистой красоты» Анна Керн вспоминает, что мать Пушкина Надежда Осиповна заманивала сына к обеду печеным картофелем, «до которого Пушкин был большой охотник». Очень любил яблочный пирог, который готовили в доме его соседей Осиповых-Вульф. Ну а все блюда няни Пушкина ценились не только им самим, но и его друзьями. Из сладкого Александр Сергеевич очень любил варенье из крыжовника.
Иван Андреевич Крылов, баснописец, не просто любил поесть – это был обжора, не уступавший Дюма-отцу, а в чем-то даже его превосходивший. Об умении баснописца хорошо откушать ходили настоящие легенды, кстати, основанные на вполне реальных фактах. Крылов, к примеру, мог съесть в один присест до 30 блинов с икрой. А блины
