Прыжок веры - Гордон Купер

весу в 180 фунтов было продиктовано двумя причинами. Первая — конечная (и ограниченная) полезная нагрузка имеющихся носителей: чем тяжелее человек, тем меньше места остаётся для оборудования, необходимого для безопасного и успешного полёта. Не менее важным считалось убеждение, что тот, кто соответствует требованиям по росту, но весит больше 180 фунтов, скорее всего, страдает лишним весом, а значит, имеет далеко не оптимальный метаболизм и кровообращение для перенесения длительной невесомости и резких перепадов температуры.

Поиск кандидатов сузился до действующих лётчиков-испытателей — пилотов ВВС, ВМФ и морской пехоты, а также нескольких гражданских. Теория состояла в том, что испытатели обладают инстинктами и подготовкой, необходимыми для управления сложным кораблём на больших скоростях и высотах. Естественным казалось, что те же люди, которые испытывают наши лучшие реактивные самолёты, должны сидеть за штурвалом первого пилотируемого космического аппарата.

Тщательный просмотр личных дел дал 508 лётчиков-испытателей, отвечавших базовым требованиям. Список пересматривали снова и снова и в итоге сократили до 110 человек. Затем специальный комитет НАСА по медицине и биологии — опираясь отчасти на конфиденциальные оценки кандидатов, данные лётными инструкторами и теми, кто знал уровень их выдержки и реакции, — урезал список до 69 перспективных кандидатов, получивших предписание явиться в Вашингтон.

Мы встретились 2 февраля 1959 года в большом зале заседаний штаб-квартиры НАСА в центре Вашингтона, неподалёку от Белого дома. Администраторы и инженеры НАСА провели всё утро, вводя нас в курс дела: о космической программе и о том, какую роль в ней сыграют астронавты.

Проект «Меркурий» — первая в свободном мире программа пилотируемого исследования космоса — получил своё название, как нам объяснили, в силу символического смысла: Меркурий — крылатый вестник римской мифологии. Миссия «Меркурия» состояла в изучении и отработке технологий, необходимых для вывода человека на орбиту. Воодушевлённые представители НАСА рассказывали, что это потребует новейших методов в аэродинамике, ракетном двигателестроении, небесной механике, аэрокосмической медицине и электронике.

«Господа, перед вами открывается возможность, о которой большинство людей даже не мечтали…»

Заготовленный питч пошёл в ход. Когда дошло до шимпанзе, которых предполагалось запустить первыми, у некоторых истребителей приподнялись брови. Но мы понимали: если хочешь летать выше, быстрее и дальше — а мы все хотели именно этого, — путь один. А когда я увидел, насколько логично и последовательно НАСА выстроило свою программу и какую весомую роль отводит астронавтам — не только как пилотам, но и в инженерной разработке, — я почти сразу понял: я хочу в это. Единственное, что меня смущало, — необходимость бросить Эдвардс и всё то замечательное, что там происходило, ради новой гражданской программы, которая могла и не взлететь.

Я летал на по-настоящему высокоэффективных машинах и достигал того, что мы тогда считали большими высотами и скоростями. Как у большинства пилотов, у меня было естественное желание забраться ещё выше и лететь ещё быстрее. Что касается космоса — я давно считал, что нам нужно попытаться расширить возможности человека там, наверху. Но видеть это уже не как фантастику в духе Бака Роджерса, а как реальную программу — это было настоящим потрясением.

А вдруг из этого и правда что-то получится? — думал я.

Я представлял себе, каково это — пристёгнуться к вершине большой ракеты и быть запущенным в тёмные просторы космоса. Если я вызовусь добровольцем и попаду в программу, смогу ли я преодолеть страх перед неизвестным и достойно выполнить своё дело? Те же вопросы я регулярно задавал себе как лётчик-испытатель. Для меня самым настоящим страхом всегда была неопределённость. Встречу ли я что-то, к чему не готов? И если да — найду ли способ справиться с неожиданностью, чтобы сохранить жизнь и выполнить задачу?

В конце дня нам предоставили выбор: вернуться на свои базы без лишних вопросов или добровольно продолжить испытания. Тридцать семь человек, большинство из которых не были готовы к столь радикальной смене карьеры, вышли из игры и уехали домой. Тридцать два из нас решили рискнуть и двинуться дальше, туда, где нас ждала, судя по всему, изнурительная серия медицинских обследований и психологических тестов.

Некоторых из остальных пилотов я знал — например, Дика Слейтона из отдела истребительных операций на Эдвардсе. Несколько морских лётчиков тоже производили сильное впечатление. Было ясно, что конкуренция за то, что нам обещали как дюжину мест астронавтов, будет жёсткой. Тогда я думал, что мне повезёт, если пройду отбор, — но желание летать в космос было настолько сильным, что я был полон решимости выложиться по полной.

Психологические тесты, которые шли первыми, заняли много долгих часов и потребовали реальных усилий — хотя в каком-то смысле было и интересно. Это были такие экзамены, после которых не понимаешь, насколько хорошо справился, и вообще — были ли в них правильные и неправильные ответы. Психологи, судя по всему, измеряли нашу зрелость, собранность и способность к суждению.

Личностный опросник состоял из более чем пятисот вопросов — нас зондировали вглубь, пытаясь понять, что мы за люди. Что в самом деле движет нами при вступлении в программу? Не слишком ли мы эгоцентричны для командной работы? В упражнении, которое врачи назвали «Кто я?», нам предлагалось завершить фразу «Я есть…» двадцать раз. Первые пять-шесть давались легко — «Я мужчина», «Я лётчик», «Я отец». Но очень скоро приходилось всерьёз задуматься: кто ты есть на самом деле — и потом надеяться, что психологам понравится то, что ты обнаружишь.

Нас разбили на малые группы для дальнейшего тестирования, и жребий определил меня в первую шестёрку. В мою группу попал лейтенант-коммандер военно-морских сил Эл Шепард — один из лучших испытателей ВМФ с базы Патаксент-Ривер, где флот испытывал свои новейшие самолёты.

Потом нас отвезли в Альбукерке, Нью-Мексико, на строгие медицинские обследования в клинику Лавлейс — только что открывшийся частный диагностический центр, которому суждено было стать своеобразным Мейо-Клиник для космической медицины. Впрочем, тогда многое из того, что там делалось, было чистым угадыванием. Врачи давали волю фантазии и придумывали самые экзотические тесты — например, завязывали глаза и засовывали в ухо шланг, накачивая в слуховой проход холодную воду. Как раз когда казалось, что глаза вот-вот выплывут, шланг убирали, повязку снимали и что-то записывали. Любые вопросы вроде «А зачем это?» встречались мычанием или столь же красноречивым молчанием — мол, не беспокойтесь, вам это знать ни к чему.

Как лабораторных крыс, нас прощупывали, кололи, брали пробы, тестировали и в целом систематически унижали на протяжении почти недели. В какой-то момент нам выдали литровую банку, которую полагалось везде носить с собой для