— Невероятно!
А англичанин замахал руками и повторил за ним:
— Бваво, невевоятно!
Обнявшись, они чуть не затанцевали: после выпитого пива ноги сами пускались в пляс… Мы все вместе рассмеялись. Брат рассказал, что они с Жаном выиграли нескольких уток в утренней викторине. Вся компания снова закружилась. Жан стал одним из нас…
На следующий день нас ждал пышный финал во дворе замка, но вечером мы вернулись в Блуа. В центре города царила праздничная атмосфера по случаю Праздника музыки, который проходит двадцать первого июня по инициативе мэра Жака Ланга. Вся округа пела, кричала и веселилась до поздней ночи. Я отправился спать, предоставив Жана и Рейнальда развлечениям. Завтра предстоит непростой день. К финалу нужно готовиться как к решающему матчу!
Праздник музыки
Под конец дня отец Джонни дал сигнал к отправлению:
— Так, все, едем в отель! Буко, ты пойдешь с нами.
Из замка мы переместились в Блуа, семейный пансион, забронированный Рассами, и очутились в центре города. В Праздник музыки все жители высыпали на улицы: стояла прекрасная погода, и звуки гитар и барабанов раздавались отовсюду. Нам пришлось припарковаться в стороне и пересечь толпу с корзиной, полной уток. Оказавшись в отеле, мы тихо поднялись на третий этаж, опасаясь, что хозяин заведения застанет нас в этой пернатой компании. К счастью, в номере был балкон, где мы устроили наших уточек, и я заприметил узкую кровать, которую предстоит разделить с Вилли, младшим братом Джонни…
Мы вышли поужинать. Рейнальд восторгался: один клиент заинтересовался его картиной — возможно, завтра купит ее, поэтому художник решил всех угостить напитками. Мы заказали блюда, взрослые взяли графин красного вина. Естественно, мне тут же налили, хотя я ни разу в жизни не пробовал алкоголь… Я сделал глоток: не очень вкусно, но пить можно. В свою очередь, фрикасе из угря оказалось восхитительным. В бухте Соммы, загрязненной полихлорированными дифенилами, эта рыба не годится в пищу. Пустой графин регулярно наполнялся как по волшебству. Несколько бокалов спустя, от души повеселившись, мы покончили с ужином. Отец Джонни решил прогуляться по праздничному городу перед сном. Завтра предстоит сложный день.
И мы отправились… Я опьянел, словно певчий дрозд, объевшийся забродивших ягод в винограднике и утративший всякую бдительность… Отовсюду доносилась музыка. Нам нужно было перейти мост над Луарой, и подъем показался мне вечностью. Хотелось прыгнуть в реку и переплыть ее… С наступлением ночи мне почудилось, будто кричат стрижи. Я поднял голову и прикрыл один глаз, чтобы лучше их рассмотреть.
Джонни устал и торопился в отель. Отец упрекнул его, уговаривая хоть немного насладиться вечером, и я был с ним согласен. Мои ноги вдруг сделались такими легкими, что я едва не парил. Еще несколько часов мы бродили по улочкам, слушая разные музыкальные стили. Наши, как правило, эклектичные предпочтения совпадали, когда речь заходила о выборе места с самой короткой очередью за выпивкой.
Возвращение в отель превратилось в целое испытание. Если первую лестницу с коврами я преодолел легко, то винтовой деревянный подъем стал довольно оригинальным препятствием: в первый раз я съехал с самого верха на животе, после чего резко поднялся, ощущая сильную боль по всему телу.
В узкой кровати я лежал валетом с Вилли и не мог уснуть. В ушах звенел монотонный пронзительный свист, настолько же противный, как у большого удодового жаворонка (Alaemon alaudipes), который не затыкается ни на минуту. Мне было плохо. Ночь прошла отвратительно: катящийся градом пот сменялся ознобом. Я не мог добраться до общего туалета у номера, не перебудив всех. А они так весело похрапывали…
Реванш
Воскресенье, два часа дня, замок Шамбор. Тысячи зрителей собрались у загона, где только что разыгрался конный спектакль. После официальной вступительной речи ведущий объявил финал чемпионата Европы. Филипп, наш приятель из Мон-Сен-Мишеля, заметно волновался. Я настроился решительно как никогда. Никто не лишит меня этого звания. Жан не расставался с бутылкой воды: вид у него был потрепанный, но собранный. Мы стояли посреди двора. Публике дозволялось высказывать свое одобрение, в отличие от зрителей в Абвиле. Жюри расположилось напротив. Сидевший за их спинами отец внимательно поглядывал на листы с оценками.
Первым выступал Филипп. Он выбрал кулика-сороку и довольно успешно продемонстрировал его мелодию — просто и без прикрас. Пожалуй, лучшее, что я слышал с начала конкурса. Жан изобразил кулика-перевозчика, что было хитро: с микрофоном его техника тихого свиста звучит чудесно. Настала моя очередь. Я решил усложнить себе задачу и попросил поставить микрофон на расстоянии метра, после чего приступил к подражанию травнику. Прозвучало все: и территориальный крик, и брачные заигрывания, и дифония. Гром аплодисментов, комплименты ведущего. Филипп совсем растерялся. Жан улыбнулся: он впервые увидел мою новую технику с обеими ладонями и, наверное, подумал, что я не так-то прост. В тот момент мне показалось, что исход конкурса уже ясен, но я решил не отвлекаться. Провал на фестивале Абвиля по-прежнему преследовал меня.
В качестве второй птицы Филипп тоже выбрал травника, Жан — пеганку, а я — большого кроншнепа. Первый участник выступил с невероятным призвуком-паразитом, вырвавшимся из горла. Жан прекрасно сымитировал пеганку, особенно самку. Я вышел на сцену полный уверенности и позволил себе закончить каждую фразу сигналом тревоги: как правило, никто к нему не подступается, потому что звук получается слишком громким. Некоторые охотники его презирают, хотя это один из самых прекрасных криков на французских берегах. Мне казалось, будто новая техника вознесла меня на небывалый уровень, однако я не чувствовал того же воодушевления зрителей, как в Абвиле. Публика находилась за металлическими ограждениями в двадцати метрах, но я все-таки заметил, что при каждом моем выступлении люди подаются вперед.
В качестве трех следующих пернатых наш соперник выбрал классических свиязей, шилохвостей и золотистых ржанок. Он прибегнул к технике с пальцами, но паразитирующие призвуки по-прежнему таились где-то во рту и горле, что, по моему мнению, часто случается при выборе птиц с односложным пением. Жан предпочел пернатых потруднее, но его техника требовала доработки: так как голос водоплавающих должен раздаваться над морской гладью, одновременно обширной и звонкой, почти все эти виды способны издавать мощный свист. Здесь у Жана возникли сложности, которые он мастерски преодолел, воспользовавшись микрофоном. Я же изобразил большого улита и среднего кроншнепа.
Пятый, и последний, тур. Финальная битва, дуэль, к которой я готовился с прошлого фестиваля. Чайка Жана против моей. Крик против дифонического свиста. Уже приготовившись к серебристой чайке Жана, вдруг слышу, что ведущий объявляет большого кроншнепа. Вот это да… Я лишился дара речи. Почему он отказался от своей восхитительной птицы? Я жаждал увидеть, как публика замрет, очарованная криком, подхваченным ветрами Луары…
Настала моя очередь. Когда ведущий произнес «серебристая чайка», Жан побледнел. Он не поверил своим ушам. Я поднялся на сцену один, вытянул руки и положил одну ладонь на другую. В садах замка Шамбор прозвучала та же акустическая иллюзия, которой я добился под мостом Абвиля. В конце выступления публика скандировала:
— Чайка! Чайка!
Моя судьба предрешена.
Меня единогласно объявили чемпионом Европы. С этим титулом закончился период обучения и началась истинная свобода. Мне больше не нужно было объяснять это отцу. Он сам все понял. Я принес обет молчания на следующие пять лет, погрузившись в учебу и саму жизнь. Я больше никогда не вернусь на сцену в одиночестве. И речи быть не может. Только с Жаном — единственным человеком-птицей, которого я знаю, с уникальным и редким талантом.
