держал. Вот и вся подготовка. А потом – иди воюй и выкручивайся. Хорошо ещё, что настоящая жизнь и сама война научили тому, чему армия не смогла.
За эти грёбаные десять лет службы, из которых половину времени я тупо стоял на плацу или дежурил у ворот, открывая их по команде, я всё-таки что-то вынес. Нашёл в себе силы не просто проебать время, а взять то, что действительно пригодилось. Физуха – до сих пор чувствую, что она заложена там, в молодости. Базовые навыки ведения боя, нормы из устава, инженерно-сапёрное дело – всё это я впитал. Учебник сержанта штудировал, потому что жаждал знаний. То, что было нужно – взял сам, вырвал зубами из этой системы.
Всё остальное – показуха, бессмысленная херня. Хождение по квадрату, строевая подготовка – может, для Кремлёвского полка и надо, но зачем это десантникам, которые должны первыми встречать смерть в лицо?
Но есть один момент, из-за которого я, наверное, благодарен армии. Сколько бы я её ни хаял, особенно по сравнению с Компанией – именно она меня вытащила. Контракт, Грузия, Осетия, Чечня – это не просто командировки, это было спасение. Если бы я не пошёл в армию, «гражданка» бы меня сожрала. Без вариантов. Я тогда бухал, гулял, курил всё подряд, в том числе то, что курить не надо, крутился рядом с бандосами. И в итоге меня либо посадили бы, либо убили. Третьего не дано.
А так я пошёл в армию. И, как бы это ни звучало, нашёл себя. Нашёл дорогу. Нашёл ту линию, по которой двигаюсь до сих пор. И да, я живой. Пока что. Дай Бог, чтобы надолго.
Мера выживания
Так и тянулось моё житьё до десятых годов. До 2010-го служил, потом уволился из армии. Жить как-то надо – работал сам на себя, взял «Газельку», таксовал, подрабатывал перевозками. Казалось, жизнь устаканилась: день – за рулём, ночь – дома, никакой формы, никакого строя. А потом грянул четырнадцатый год.
Сначала новости: телевизор одно талдычит, люди другое рассказывают. В голове каша. Я пытался разобраться – где правда, где ложь. И всё больше понимал: пока сидишь на месте, не узнаешь. Я как раз к тому времени развёлся, остался один. Ни особых планов, ничего. Вот так и решил: беру рюкзачок – и еду добровольцем на Донбасс.
В августе четырнадцатого я туда и зашёл. Сперва оказался я на мариупольском направлении. Широкино, Новоазовск, в тех краях и крутились. От Новоазовска работали в сторону Широкино, осваивались, приглядывались.
Ситуация там, по моему мнению, на конец четырнадцатого – это ещё не война в том виде, какой она стала потом. Это были локальные пострелушки. Где-то под Тельманово, все помнят ту историю, как ребята на проводах висели… такие картины врезаются в память намертво. А в целом – огромные дыры. В самом Мариуполе тогда, если по правде, было максимум две-три роты. Ничего серьёзного.
Широкино запомнилось по-другому. Мы туда въезжали и первым делом искали, где спать. Негде. Ложиться прямо на бетон? Так не проживёшь. Брали кровати и матрасы с дач. Кто-то со стороны скажет: мародёрство. Я считаю иначе. Это была мера выживания.
Есть тонкая грань. Когда человек тащит из квартиры вещи ради наживы, чтобы потом сбыть – да, это мародёрство. А когда ты берёшь матрас, чтобы не умереть от простуды, или посуду, чтобы есть горячую еду, – это не грабёж, это жизнь. На войне такие вещи решают, продлевают твой срок. Зачем мне телевизор в окопе, когда генератор жрёт дизель и я включаю его на четыре часа в день только ради зарядки раций? Он мне и нах… не нужен! Так же как стиралка или унитаз. Стирались из пятилитровок, в тазиках, кто-то даже в полторашке прямо в окопе носки полоскал – и всё, они чистые. Так и жили.
Из Широкино мы ушли уже в пятнадцатом. Если честно, вся эта история с тем посёлком больше походила на пиар-акцию. Его сделали символом, надули значимость. По факту же – каша и возня.
А ведь тогда, я считаю, можно было Мариуполь брать. Разведгруппы наши заходили далеко за город, выходили к Бердянску. Дыры в обороне зияли такие, что хоть ротой, хоть взводом проходи. Доходили до Павлополя – всё открыто, бери и занимай позиции, отрезай Мариуполь. Любой грамотный манёвр – и город мог оказаться в клещах. Но решать это было не нам. Я тогда видел всё глазами командира группы: серьёзных боёв не было. Локальные столкновения, артиллерия работала точечно. Катались «Гвоздики»[11], «Ноны»[12] – корректировали, наводили, обстреливали. Всё выглядело по-лайтовому, если сравнивать с тем, что было потом.
Конец четырнадцатого – главным местом, где кипело по-настоящему, был Донецкий аэропорт. Там шёл бой за каждую плитку бетона, каждая стена была на вес жизни. А вокруг, по сути, штурмовали объекты, которые не имели особой военной ценности. Пригороды, как Авдеевка тогда, или тот же аэропорт… Да, врага оттуда выбить было нужно. Но если смотреть с точки зрения стратегии – почему бы не отойти на десять километров влево, не прорвать оборону, не зайти в тыл? Сделать охват, обманный манёвр, любую другую комбинацию.
Но командование тогда видело всё по-своему. А мы, простые бойцы, не задавали вопросов. Мне многое казалось странным, порой даже нелепым. Но я приехал туда не рассуждать – я приехал выполнять задачи. И выполнял их.
«Мотороловцы»
В «Спарту»[13] я пошёл не случайно. Там у меня уже были знакомые – кто-то через Пашу Губарева[14] заходил, кто-то сам по себе, у каждого своя тропинка. Ребята были надёжные: из Краснодарского края, с которыми потом мы пересекались уже и в Компании. Хорошие пацаны, боевые.
«Спарта» по сути была российским подразделением. Процентов восемьдесят, а то и восемьдесят пять – россияне. Народ битый, закалённый: кто через Чечню прошёл, кто по другим горячим точкам ходил. Внутренние войска, СОБР, ВДВ, морпехи. Такие волчары прожжённые – их учить не надо. Небольшое слаживание – и можно работать. Остальные пятнадцать процентов – местные, или те, кого по кумовству подтягивали.
Почему именно туда? А потому что на широкинском направлении, в девятом полку, куда я попал, началась гниль. Коррупция, торговля гуманитаркой. Таскали всё налево, продавали. А у нас на передке ребята сидели в окопах: жрать
